Выписки из культурной периодики

Я пишу эти строки, когда в стране разворачиваются политические игрища, растет напряжение между властью и оппозицией, включая парламентскую, когда люди выходят на улицы с демонстрациями, одни за, другие против (последних больше — во всяком случае, пока). Вдобавок приближается Рождество и заканчивается год. А я, как всегда в таких обстоятельствах, сижу, уткнувшись в газеты, что не значит, что нет в них взглядов, которое я мог бы разделить, что весьма важно, поскольку людям случается публично высказывать мнения, которые частным образом им вовсе не по сердцу, но каждый знает, что хлеб даром не дается. Мне обзоры прессы тоже кое-что приносят, хотя гонорар за это дело не то чтоб сказочно высок. Однако не жалуюсь, я преподаю в университете и зарплату получаю довольно приличную, хотя, конечно, куда меньшую, чем мои коллеги в университетах Берлина, Брюсселя или Парижа, не говоря уже о Гарварде.

Читатели старших поколений помнят, наверное, с пятидесятых и более поздних годов краковский еженедельник «Пшекруй», имевший в свое время в Советском Союзе много читателей. Некоторые из них специально изучали польский язык, чтобы «Пшекруй» не только выписывать, но и читать, — поскольку издание было чрезвычайно интересным, на его страницах появлялись фрагменты французской, американской, испанской или итальянской прозы, недоступной в те годы на территории, окружающей московский Кремль. «Пшекруй» старался быть окном в западный мир. После 1989 года издание претерпело немало превратностей судьбы, чтобы через несколько лет, увы, исчезнуть с рынка. И вот возрождается — как ежеквартальный журнал. Только что появился его первый (в старой нумерации 3556) выпуск, датированный «декабрь 2016 — февраль 2017». В заметке «От издателя», подписанной главным редактором Томеком Невядомским, читаем: «Поиск идей для новой концепции мы начали с систематизации и просмотра старых публикаций. Здесь мы нашли подсказку, что делать дальше. Мы проникались атмосферой издания, знакомились с лучшими его авторами — литераторами и художниками. И это оказало решающее влияние на главное решение: «Пшекруй» будет изданием ежеквартальным. Мы отказались от того, чтобы находится в стремнине сиюминутных событий, отдавая предпочтение выдержавшим проверку временем, нетривиальным текстам, красивым, остроумным иллюстрациям, создавая журнал силами небольшого, сплоченного редакционного коллектива. Следующих два года у нас ушло на работу над художественным оформлением, макетом и пробным, нулевым номером, мы получали авторские права на архивные материалы, создавали страницу в интернете и искали «пшекруевских» редакторов и авторов. Дополнением к выходящему раз в три месяца журналу будет интернет-страница, которую мы запустим весной. Большое значение имеет также разработка программы для фонда «Пшекруя», благодаря которому он станет чем-то большим, чем только журнал».

Следует признать, что это проект, задуманный с приличным размахом, а одновременно демонстрирующий, с какими проблемами будет сталкиваться новая редакция, — как минимум, двумя поколениями моложе отцов-основателей «Пшекруя», но стремящаяся сохранить преемственность с тем, что можно, учитывая довольно радикально изменившийся контекст, назвать доминантой прежнего издания. Не подлежит также сомнению, что решение отказаться от присутствия «в стремнине сиюминутных событий» для выходящего раз в квартал издания хотя и вполне понятно, но одновременно противоречит принципу актуальности: ведь «Пшекруй» всегда был чем-то бóльшим, нежели отвлеченным, академическим журналом, — и это та ценность, от которой, пожалуй, не стоило отказываться. С другой стороны, что же такое та самая «актуальность»? Над этим полезно задуматься при чтении пространного, озаглавленного «Homo scribens» интервью с Борисом Акуниным (вот я повел речь об актуальности — и получил из Щецина эсэмэску с информацией о демонстрации под лозунгом «Остановим наглость властей»). Акунин говорит: «Я все время себя упрекаю. Жорж Перек написал роман, ни разу не употребив букву «e». У Сергея Довлатова в одном предложении ни одно слово не начинается на одну и ту же букву. Это прекрасные задумки — они заставляют писателя искать новые решения. Полифония тоже из таких приемов: когда история главного героя рассказывается с точки зрения побочного персонажа. Я часто этим пользуюсь — и тогда чувствую, что должен писать, как кто-то совсем иной. Я стараюсь также менять жанры. Наряду с детективным сюжетом выстраиваю в моих книгах второй детектив, филологический, никоим образом не связанный с главной сюжетной линией. Я переворачиваю мифологические сюжеты, апеллирую к Дюма, Толстому или Достоевскому. Не задумываюсь, насколько это для читателя удобоваримо. Мне просто важно то, чтобы каждая книга была для меня вызовом. И это еще одна причина, по которой я должен как можно скорее расстаться с Фандориным. Он меня, я думаю, поймет. Мы оба считаем, что человек должен полноценно прожить свою жизнь. Только тогда тот самый, последний этап станет самым лучшим этапом. <…> Полноценно прожитая жизнь — это такая, когда каждая следующая фаза оказывается лучше предыдущей. При переходе от одной к другой всегда что-то теряется, но что-то и приобретается. Важно, чтобы то, что приобретается, было интереснее того, что потеряно». И наконец: «Детектив — это литература легкая, развлекательная, мне уже отчасти неловко ею заниматься. Как Пушкин писал: «Лета к суровой прозе клонят». Я начал писать историю России. <…> Потому что я не понимаю мою страну. Когда в России появился шанс перемен, я включился в диссидентское движение. Хотя суть моей жизни — это путешествия, я в течение долгого времени оставался в России, поддерживая демократическую оппозицию. В конце концов я понял, что мы не изменим Россию силой. Я уже не знаю никого, кто поддерживает Путина. Никого, кого он мог бы убедить в своей правоте. Но народ по-прежнему его поддерживает и глух к моим аргументам. Я пришел к выводу: чтобы народ понять, я должен возвратиться к самому началу».

Захватывающе любопытно: совершая свой возврат, Акунин найдет начало в Великом Новгороде или в Киеве?.. Но вот что совершенно точно: к началам всегда стóит возвращаться, и несомненно, это всегда будет чем-то «актуальным», хотя зачастую далеким от присутствия «в стремнине сиюминутных событий». Я себе такую роскошь позволить не могу: действительность все равно о себе заявит. Вот под заголовком «Поляки, будем любить друг друга чуть больше» на страницах еженедельника «В сети» (№ 51/2016) появилось большое интервью с премьером Беатой Шидло, в котором можно прочесть, между прочим, комментарий к нынешним событиям: «Давайте посмотрим на последние дни, на эту агрессию и одичание, полное паденье нравов, которое мы наблюдали на Краковском Предместье. Все эти нападки на политиков «Права и справедливости», на смоленские семьи… <…> Это события, которые уже не вмещаются ни в какие рамки. И я думаю, что правы те, кто говорят, что это не случайность. Эта волна ненависти, которая выплескивается в интернете, вездесущность агрессии, скандалы, провоцируемые один за другим, — все это просто попытка свалить правительство и аннулировать итоги выборов. У меня по этому поводу нет никаких сомнений. <…> Устраиваются провокации, такие как осквернение памятника Павшим рабочим верфи. Эскалация эмоций во время ежемесячных церемоний в связи со Смоленской катастрофой, заявления о блокировании праздничных мероприятий, пренебрежительное отношение к празднованию годовщины введения военного положения, низведение его до определения «культурное событие». Все должно быть расшатано, все должно быть неустойчивым, единство должно быть уничтожено, а поляки разделены как никогда. Подстрекательство к очередным скандалам — это осмысленное деяние тех, кто не уважает демократические выборы. <…> Это попытка убедить поляков, что правительство не справляется, что оно слабое, бездарное: что ПИС хочет какой-то диктатуры, что ведь абсурд и глупость. Каждое наше предложение выставляется как опасное, угрожающее, вредное. Я хочу заставить людей задуматься: так ли это на самом деле? <…> Мы должны донести четкую информацию, что денег достаточно. <…> Мы проводим перемены, которых жаждали поляки, когда мы встречались с ними в предвыборной кампании. Бюджет стабилен, у нас хорошая программа. Мы держим слово. Думаем прежде всего о людях. <…> Но у нас оппозиция, которая не любит Польшу. Понимаю, что это очень сильно сказано. Но говорю это затем, чтобы остановить тех, кто сеет деструкцию. Чего они хотят добиться, устраивая очередные агрессивные спектакли против Польши в Европейском парламенте? Мы можем отличаться друг от друга, но мы поляки, а Польша — наша общая родина. Мы заботимся о ней. Оппозиция не хочет сотрудничать. Она питается конфликтами и ссорами. <…> Нашим противникам не на что надеяться, потому что они воюют за свои привилегии, защищая всю систему, построенную после 1989 года. Мы не можем себе позволить быть втянутыми в эти потасовки».

И в заключение — финальная часть диалога Эустахия Рыльского и Анджея Стасюка, который, под заголовком «Этот зверь комфортно разлегся», опубликовал еженедельник «Newsweek» (№ 52/2016 — 1/2017). На последний вопрос: «Вы боитесь за Польшу?» писатели отвечают так:

«Эустахий Рыльский: Сейчас можно занимать позицию либо соглашательскую, либо непримиримую. Или «pro» или «contra». Нейтральная позиция, в принципе, соглашательская. Если ты в стороне, то ты с властью. А поскольку я как огня боюсь быть заподозренным в аффектации, то скажу, что ситуация еще не угрожающая, но она крайне раздражает.

Анджей Стасюк: Слушать несимпатичных людей, скверно говорящих по-польски, — да, это раздражает. Но в целом вся ситуация меня увлекает: что же из этого получится?

Э.Р.: Как что? Испохабят неплохую страну, а что испохабят — это уж наверняка, как «аминь» в молитве. До чего дотянутся, перепортят, а если не испортят — значит, не дотянулись. Польша — это страна невыносимых людей, но с недюжинным талантом жить. Лишь бы нам не остаться только лишь с первым из названного.

А.С.: Я помню это страну еще более испоганенной, но, конечно, сегодня нами правят те, у кого нет таланта жить».

Что ж, скоро будет в основном известно, что из этого получится. Меня только одно во всем этом раздражает: прав был тот китаец, кому принадлежит авторство проклятья: «Чтоб ты жил в интересные времена». Еще недавно можно было питать надежду, что времена наконец перестанут быть интересными, а возможный дефицит эмоций будет легко восполнить чтением или походом в кино. Пока что мне все еще приходится пребывать «в стремнине сиюминутных событий», и никак не похоже, что я из этой стремнины выберусь. Тем более, что в такой период я, подобно Акунину, как-то не испытываю охоты к дальним странствиям, хотя и принадлежу, скорее, к кочевому племени, чем к оседлому.