Умер Рышард Пшибыльский

Выдающийся эссеист, великий переводчик, историк литературы

Рышард Пшибыльский (Фото: Э. Лемпп)

Рышард Пшибыльский умер во вторник 10 мая в Варшаве в возрасте 88 лет. «Он был виртуозом раскрепощенной мысли», — сказала о нем Мария Янион. Он принадлежал к узкому кругу лидеров нескольких поколений польских интеллектуалов. Оставил нам эссе, которые навсегда вошли в канон польской культуры.

Литература была для него лекарством от отчаяния, знаком надежды и инструментом бунта против банальности и лжи. Его интересы и эрудиция простирались от Нового Завета, учения христианских отцов-пустынников, творчества Шопена, польских классицистов и романтиков — до прозы Ярослава Ивашкевича и поэзии Осипа Мандельштама, которую он гениально переводил.

Однако перечислять его многочисленные книги, даже те, которые принесли ему пять номинаций на литературную премию «Нике» («Зимняя сказка: эссе о старости», «Невзнузданный конь. Эссе о мышлении Юлиуша Словацкого», «Кременец», «Громада зла и кроха добра», «Смеющийся Демокрит. Un presque rien»), — значит говорить лишь о малой толике воздействия Пшибыльского на польскую культуру.

 

Литература была его демоном

Он родился 1 июня 1928 года в Ровно на Подолье. В течение многих лет был профессором в Институте литературных исследований Польской Академии наук. Однако прежде всего он был пустынником. Про него рассказывали, что он специально притворяется больным, чтобы никто даже не попытался втянуть его в более широкий круг общения и текущую литературную жизнь. Он отказывался давать интервью. Тем не менее, как он сам написал в книге «Пустынники и демоны», «никакая пустынь не в состоянии оградить человека от агрессии демонов и драмы искушения, поскольку самый страшный демон заключен в его самости. Его трудно узреть — он распознается во всей своей чудовищности в редкие моменты экстатического озарения». 

Местом искушения и экстаза в жизни Пшибыльского была литература. Впрочем, его всегда влекли места, где в творчестве его героев возникали искушения, и ответы его героев на искушения. Так было в случае Мандельштама, демоном которого был Сталин, или в случае Словацкого, который раскрепостил свою мысль, раздвинул границы поэзии, а затем сам спеленал собственное творчество генезийскими догматами.

 

Запрещенный автор

Сам он никогда не уступал догмам и догматикам. Когда в размышлении о польской литературе и ее влиянии на нашу историю доминировали приверженцы романтизма, Пшибыльский обратился к классицизму, понимаемому им не как эпоха литературного эпигонства, но как способ мышления о мире, поиск упорядоченности и гармонии вопреки хаосу истории.

Иногда за свои взгляды ему приходилось горько платить. В 1970 году он опубликовал эссе «Смерть Ставрогина», где писал, в частности, о «девиации европейской идеи в России» и о том, что национализм и революция, неприемлемые в Европе, для России стали системной патологией мировоззрения. Советское посольство выступило с протестом, и Пшибыльскому надолго было запрещено печататься.

Он опубликовал также одну из серьезнейших книг о творчестве автора «Бесов» — «Достоевский и „проклятые проблемы”», а эссе о Ставрогине включил в книгу «Дело Ставрогина», которая стала стенограммой его интеллектуального спора (или, скорее, споров, поскольку диалог длился целые десятилетия) с Марией Янион.

 

Бегство в оазис великолепных текстов

Пшибыльский писал: «Я убегаю, как привыкли бежать люди, измученные вульгарностью современной общественной жизни, в оазис великолепных текстов, оставленных необычайными анахоретами». Однако многие из мыслей, которые он нам оставил, когда писал о проклятых проблемах великих классиков и минувших эпох, по-прежнему болезненно актуальны.

Достаточно раскрыть любую из его книг — и сразу найдется замечательное высказывание, такое, например, как: «Когда христианство становится государственной религией, Церковь превращается в театр. В этом отношении история Польши более чем показательна. Начиная приблизительно с XVII века у нас вместо духовной жизни бесконечное зрелище».

 

Рышарда Пшибыльского вспоминают

 

Проф. Мария Янион

Рышард Пшибыльский — для меня Рысенько, один из самых давних моих друзей. Мы вместе работали почти 30 лет. В молодости он играл на скрипке, всю жизнь слушал музыку и феноменально в ней разбирался. Он устраивал домашние концерты грамзаписи, переплетаемые с бурными спорами о романтизме, длившиеся часов по 10 и более. Эрудиция и работоспособность в нем сопрягалась с прекрасным чувством юмора: придумывал смешные сценки, анекдоты и истории, всегда в несравненном стиле. Оригинальный мыслитель, мастер эссе, виртуоз раскрепощенной мысли. И еще раз — друг.

 

Проф. Михал Павел Марковский

Без его великого «Классицизма», монографии «Благодарный гость Бога» о Мандельштаме и перевода его эссе я бы, пожалуй, и не узнал, что такое читать и писать. Он открывал глаза на неожиданное. Благодаря ему, почти 35 лет назад, я понял, что литературная традиция — это не мертвое понятие, а материал, из которого строится собственный дом.

Меня отчасти сердило его непримиримое моральное противостояние современности, но влияние Пшибыльского на меня было несомненным. Давным-давно он написал мне, пригласил к себе. Я направился в Урсынов, один из спальных варшавских районов. И конечно, с дрожью в коленках и в сердце, оттого что вот сейчас встречусь с великим анахоретом, одним из святых старцев литературы, как его называл Тадеуш Комендант, и это чувство было подобно тому, которое я испытал, когда ехал на встречу с Ежи Гротовским в 1981 году. В маленькую гостиную вышел показавшийся мне весьма пожилым мужчина в поношенном тренировочном костюмчике, сразу предложил, чтобы мы выпили (вопреки рекомендациям врача) и перешли на «ты», где-то на фоне перемещался его компаньон; мы говорили несколько часов. Нуль интеллектуальной нарочитости, позерства, дистанции, свежих сплетен, много смеха. Именно это я и запомнил — теплоту и отзывчивость.

Я как-то странно себя чувствовал, возвращаясь потом к автобусу. Мир на мгновенье изменился в Урсинове. И потом, стоило только открыть одну из книг Рыся, память всегда благодарно возвращала звон рюмок и мягкие интонации его голоса.

 

Эльжбета Червинская, издательство «Sic!»

В 1981 году я училась на отделении польского языка и литературы Варшавского университета, когда ввели военное положение, я обратилась к известному мне тогда только по его книгам профессору Пшибыльскому с просьбой вести для студентов независимые семинары самообразования. Он как раз издал свой «Классицизм, или Истинный конец Королевства Польского», и наши занятия на Акерманской улице в его легендарной квартире (описанной позже Тадеушем Ружевичем) были посвящены культуре XVIII века. Самая подходящая тема для тех лет, когда гуманистические ценности особенно нуждались в защите.

Я получила от него нечто большее, чем только лишь знания. Как поляк с Волыни, он в молодости оказался свидетелем страшной истории военных времен, но никогда не высказывался на эту тему в духе реванша или мести. Уже из этого понятно, что он был глубоко милосердным человеком. Благодаря его отношениям и личным встречам с Надеждой Мандельштам в Москве и рассказам о дружбе с Анной Ахматовой, я получила представление о реалиях жизни тогдашней России и антисоветском сопротивлении русских людей искусства. 

Позже, уже как издатель, я старалась содействовать творчеству Пшибыльского. Все его книги, написанные с конца 90-х годов, вышли в издательстве «Sic!». Недавно я говорила с ним об организации фонда его имени; он отнесся к этому предложению благосклонно, хотя и со свойственной ему самоиронией.