Что-то такое витало в воздухе…

Фото: Э. Лемпп

Когда в 1995 году лауреатом Нобелевской премии по литературе стал ирландец Шеймас Хини, Вислава Шимборская — чье имя уже несколько лет имело хождение на нобелевской бирже — вздохнула с облегчением. Маловероятно, чтобы в ближайшее время премию получил поэт, причем поэт европейский.

Курс на Закопане
Поэтому в октябре следующего года она совершенно спокойно отправилась в Закопане, где в последние несколько лет, всегда этой осенней порой, отдыхала вместе с поэтессой Марией Калётой-Шиманской, журналистом Михалом Радговским и инженером Михалом Рымшей в вилле «Астория». Рымша на своей машине возил всю компанию на экскурсии, в частности, в Словакию, где они посещали горные курорты, а порой заглядывали в местные магазинчики за сливовицей и можжевеловкой. Совершали прогулки в Костелискую и Хохоловскую долину, в «Астории» сидели за одним столом. После обеда отправлялись в курительную. Курили дамы — мужчины высказывались против этой вредной привычки. Все было как всегда. Однако что-то такое витало в воздухе.
3 октября 1996 года стояла ужасная погода. Бушевал ветер, с деревьев летели листья, в Варшаве шел дождь, в Кракове лило. В Закопане то же самое — дуло и моросило. Тем не менее, утром редактор Михал Радговский отправился на свою ежедневную прогулку. Возвращаясь в «Асторию» к обеду, он заметил перед пансионатом, уже на улице Дрога до Бялего, суету — толпы журналистов, автобусы телевидения, камеры, микрофоны. И сразу догадался, в чем дело.
Для фоторепортера Адама Голеца день начался, по его собственному выражению, с обычной мессы. Торжественная месса у воскресенцев, «кардинал Махарский с кропилом. Вдруг зажужжал пейджер. Короткая информация: мол, Шимборская, Нобелевка, курс на Закопане».
Стремительный марш-бросок на служебной машине (были же времена!) — и вот посланцы «Газеты Выборчей» Адам Голец и Рышард Козик уже в Закопане. «Вилла “Астория”, — вспоминает Голец, — а в ней Вислава Шимборская, которой приходилось вертеться веретеном в кругу подкарауливающих удачные кадры фотографов, а также репортеров радио и газет, друзей, знакомых, просто случайных свидетелей. С сигаретой, в замешательстве, она выглядела искренне и всерьез озадаченной, скромной. Много нас там было, охотников за кадрами. Я считаю, что вытянул неплохую карту».
Речь идет о знаменитой фотографии: поэтесса — в скромном белом свитере — хватается за голову, словно бы не в силах поверить в случившееся. Изумление? Тревога? Никому не удалось сделать более удачного снимка.

В аэропорту Окентье «даже разорвавшаяся бомба не произвела бы подобного эффекта»
В это время главный редактор издательства «Знак» Ежи Илльг сидел в варшавском аэропорту Окентье. Он все больше нервничал. Вот уже три года Илльг планировал встречу трех нобелевских лауреатов, связанных с краковским издательством: Иосифа Бродского, Чеслава Милоша и Шеймаса Хини. План провалился. Бродский умер в январе этого года от болезни сердца, Милош в начале осени улетел в Америку по каким-то срочным делам. Остался Хини. Предполагалось, что он прибудет в Польшу вместе с женой Мэри (тоже писательницей) в четверг, в полдень, прямо с Франкфуртской международной книжной ярмарки, где Ирландия была почетным гостем. На Окентье пресс-конференцию с прошлогодним нобелевским лауреатом уже ждала большая группа журналистов. Однако в Германии погода тоже испортилась: объявили, что рейс Франкфурт–Варшава задерживается на четыре часа. Бедный Юрек был близок к отчаянию: вместе с супругами Хини он собирался сразу лететь в Краков, чтобы успеть на вечернюю панихиду по Иосифу Бродскому. Теперь и этот план — на грани провала.
Вдруг в постепенно пустеющем конференц-зале раздается возглас: «Шимборская получила Нобелевскую премию!» В аэропорту Окентье «даже разорвавшаяся бомба не произвела бы подобного эффекта, — вспоминает Илльг в книге «Мой “Знак”». — О прошлогоднем лауреате моментально забывают. Телевизионщики и репортеры толпой устремляются к выходу. Внезапно кого-то осеняет: “Он ведь из Кракова!” Микрофоны и камеры поворачиваются ко мне. Их число увеличивается, когда выясняется, что я не просто из Кракова, но еще и принадлежу к числу друзей Шимборской».
Через несколько часов самолет из Франкфурта наконец приземляется. Юрек еще издалека видит взволнованного поэта с седой гривой волос. «Оказывается, он еще ничего не знает — с расстояния нескольких метров кричит: „Who?!”*. — „Шимборская” — кричу я в ответ, а Хини швыряет на землю саквояж, вскидывает руки и изображает торжествующий индейский танец. После чего заключает меня в объятия».
Илльг и Яцек Жуковский уговаривают водителя «мерседеса» из фирмы «Fly and Drive» довезти их за три часа до Кракова. Водитель чудес не обещает, но ехать соглашается.

Славомир Мрожек: «Это хорошо. Замечательно!»
Утром того же дня на Центральном вокзале, в те времена изрядно подванивающем, я садилась в поезд Варшава–Краков. Чемоданчик на колесах, диктофон в сумочке — все как обычно. В поезде оказалось множество знакомых. Варшавские ценители поэзии Бродского, поэты, журналисты, литературные критики и переводчики ехали на панихиду. Когда вся компания высыпала на малопривлекательный тогда краковский перрон, кто-то крикнул: «Шимборская получила Нобелевскую премию!» Люди передавали новость друг другу с восторгом и легким недоверием. «Точно?» — «Точно!» Гости немедленно отправились на Рыночную площадь, горя желанием поскорее отпраздновать это событие.
Но не я. Я бегом бросилась на улицу Шпитальную, в некогда роскошный отель «Поллера». Там назначил мне встречу Славомир Мрожек, недавно вернувшийся из Мексики. Опаздывать было никак нельзя.
Писатель, в шляпе и перетянутом поясом пальто, вошел в кафе отеля. «Знаете, кто получил Нобелевскую премию?!» — выпалила я, едва успев поздороваться. Он понятия не имел, узнал от меня. Когда нам принесли кофе и горячий шоколад, Мрожек молча, с улыбкой, продемонстрировал мне свой бело-красный зонт с надписью «Дзенник польский» — рекламный гаджет краковской газеты. В этой газете в 1945 году дебютировала Шимборская, дебютировал в ней и автор «Танго».
— Это хорошо, — заметил он. — Замечательно! Замечательно для Шимборской, замечательно для Кракова, для всего народа. Может, кто-то осознает, — добавил он, холодно сверкнув глазами, — что имеется на свете кое-что получше диско-поло. И для Шведской академии тоже хорошо. Никто не упрекнет академиков, что они руководствовались внелитературными причинами, к примеру, политическими — мода на Польшу давно прошла. Шимборская к тому же — не представительница Азии, не феминистка и не чернокожий гомосексуалист. А просто прекрасный поэт. Есть все же справедливость на этом свете… Надеюсь, что человек столь обаятельный и скромный не вызовет неприязни у коллег по литературному цеху.
Столь продолжительный монолог был для Мрожека редкостью. Писатель не относился к числу излишне разговорчивых людей.

Шеймас Хини: «Премию присудили прекрасной поэзии»
В результате вечером в красивейшем капитульном зале доминиканского монастыря не оказалось ни одного Нобелевского лауреата. Но, возможно, именно поэтому собравшиеся явственно ощущали присутствие Бродского — в его строках, которые читали актеры, в воспоминаниях друзей, в фильме, благодаря которому можно было вновь увидеть лицо поэта и услышать его необыкновенный голос. Голос, от которого мурашки бежали по коже.
Это был вечер странных технических накладок. Свет то гас, то вновь зажигался. Выключались динамики, а улыбка и жесты Бродского внезапно застывали на экране. Кое-кто увидел в этом знак с того света. Никто не удивился — скорее это восприняли как нечто само собой разумеющееся, — когда Богдан Тоша, директор Силезского театра, который вел встречу, сказал: — Я уверен, что Иосиф уже поздравил пани Виславу, которую так высоко ценил. Он наверняка нашел способ это сделать.
Тем временем на трассе Варшава — Краков преодолевали ночь и расстояние Шеймас Хини, его жена, Илльг и Жаковский. На панихиду они опоздали, но на торжественный ужин в ресторане «У ангелов» — голодные и уставшие — успели. Разумеется, главной темой оживленных разговоров было решение Шведской академии. После того как супруги Хини отведали всевозможных краковско-гуральских яств во главе с овечьим сыром и лисецкой колбасой, я попросила поэта сказать несколько слов. Он охотно согласился.
— Поразительно, что я оказался в Кракове именно 3 октября, в день, когда в Стокгольме объявили, что лауреатом Нобелевской премии по литературе за этот год стала Вислава Шимборская! Я так рад!
А затем, точь-в-точь, как Мрожек, заметил:
— Решение Шведской академии великолепно — и для поэзии, и для самой академии. Поскольку отпадает подозрение, что сыграли свою роль политические, географические или какие бы то ни было иные причины. Премию присудили поэзии, прекрасной поэзии. Никак иначе это интерпретировать нельзя. Стихи Виславы Шимборской я знаю по английским переводам Станислава Баранчака и Клэр Кавана. Главное впечатление — что это поэт огромной внутренней цельности и, если можно так сказать, редкой этической чистоты. Налицо также удивительное чувство юмора.
Ирландский поэт познакомился с Виславой Шимборской двумя годами раньше, в доме Иоанны и Ежи Илльгов:
— Я запомнил ее как заядлую курильщицу, неизменно с сигаретой в руке, — вспоминал Хини. — Присутствовали также Станислав Баранчак и Петр Зоммер, а Чеслав Милош позвонил из Калифорнии и отчасти тоже участвовал в нашем разговоре. Эта встреча помогла мне лучше понять Краков — город Шимборской, и людей из ее окружения. Это образец поразительной цивилизации. Именно так должна развиваться человеческая культура — и всерьез, и весело, легко, с улыбкой. На высочайшем уровне, но без напыщенности.
Я спросила, удивлен ли он тем, что спустя шестнадцать лет после Милоша Нобелевскую премию опять получает польский поэт.
— Пожалуй, нет, — ответил Хини. — Я думал о том, что вновь пришло время наградить современную польскую поэзию, поскольку она и в самом деле замечательная. Это, в общем, витало в воздухе. И еще — что касается поэзии нынешнего Нобелевского лауреата — мне сейчас пришли в голову два имени: Сэмюэл Беккет и Элизабет Бишоп. В этом ряду я вижу и Виславу Шимборскую: те же чистота и душевная сила.
Хини подарил мне свой только что изданный в «Знаке» поэтический сборник «Продолжая идти»: «To Elżbieta Sawicka with all good wishes — Seamus *. Дату 3.X.96 он жирно подчеркнул черным фломастером.

Томас Венцлова: «Бродский бы очень обрадовался»
Литовский поэт Томас Венцлова, автор знаменитого «Диалога о Вильнюсе», написанного вместе с Чеславом Милошем и опубликованного в парижской «Культуре» в 1979 году, и прекрасного поэтического сборника «Разговор зимой», тоже очень обрадовался.
— Уже много лет было ясно, что если кто-то заслуживает Нобелевской премии, то именно она. Это триумф польской литературы, Польше можно только позавидовать — у нее есть два живых Нобелевских лауреата, не всякой стране такое выпадает. Польское радио, едва узнав о премии, тут же попросило меня сказать несколько слов, и, к счастью, мне удалось кое-что сформулировать. Я был очень тронут. Кроме того, я лично горд, потому что имею честь знать пани Шимборскую и перевел несколько ее стихотворений на литовский язык. Давних — «Атлантиду», «Разговор с камнем» и «На Вавилонской башне».
Я спросила, можно ли сравнить Шимборскую с кем-либо из известных ему поэтов.
— Трудно сказать. Она очень индивидуальна и неповторима, — ответил Венцлова. — Пожалуй, отчасти напрашивается сравнение с Константиносом Кавафисом. Тому есть по меньшей мере две причины: оба — писатели ироничные, обладающие совершенно уникальной, отдающей горечью интонацией и чувством юмора, а кроме того — не слишком плодовитые. Кавафис напечатал двести стихотворений, а может, и того меньше, причем все это стихи короткие. Насколько я знаю, с пани Виславой дело обстоит примерно так же. С кем-то еще ее трудно сравнивать. И вот еще что. Так все удивительно и прекрасно получилось, что сегодня проходит вечер, посвященный памяти Иосифа Бродского, и что это совпало с получением пани Виславой Нобелевской премии. Бродский бы очень обрадовался. Он обожал поэзию Шимборской, знал наизусть множество ее стихов. Больше всего ценил «Колыбельную». Считал, что это одно из лучших стихотворений всех времен.
— То стихотворение о моли, лягушках и упырях?
— Именно.

Доброй ночи, —
моль бормочет.
На подушке — две лягушки,
простынь облепили мушки.
Комары, жуки и осы
вихрем вьются, кровососы.
Муравьев идут колонны,
а за ними — скорпионы.
Чтоб вести себя потише,
крысы шастают по крыше,
и упырь какой-то, чую,
ручку дергает дверную!
Пума из большого леса,
героиня желтой прессы,
хочет слопать по кусочкам
нашу Циню*. Ставим точку!
Описать, что будет следом,
не под силу и поэтам*.


Последняя чашка кофе инкогнито
В краковском ресторане «У ангелов» до поздней ночи звучали тосты. Тем временем в Закопане Вислава Шимборская переживала тяжелые минуты. «К вечеру, — вспоминал Михал Радговский, — она уже была в полуобморочном состоянии от усталости. «Асторию» осадили пресса, радио и телевидение; телефон разрывался, и поэтесса начала жалеть, что у нее нет двойника. «Был бы он меня лет на двадцать моложе, позировал бы фотографам, и выглядел бы после этого презентабельнее. Ездил бы, давал интервью, а я бы себе писала», — сказала Шимборская в первом разговоре с журналистами.
Но двойника не было. Автора «Взываю к йети» в ближайшие дни ждали телефонные звонки во время обеда, вечно остывший суп и перескакивание через тела дежурящих на лестнице журналистов.
4 октября погода улучшилась. Михал Радговский, Мария Калёта-Шиманская и Михал Рымша отправились вместе с поэтессой на длинную прогулку в Хохоловскую долину — до самого приюта. Там, на веранде, в последних лучах осеннего солнца она смогла спокойно выпить кофе. Почти инкогнито. Почти, потому что, как вспоминает Радговский, по дороге в Хохоловскую отдыхающие и туристы уже начали ее узнавать.
На следующий день Вислава Шимборская отправила заявление в Польское информационное агентство с просьбой дать возможность ее голосовым связкам отдохнуть. Ей требовался покой. «У меня нет опыта получения Нобелевской премии» — написала она. Шимборская знала, что в ближайшее время перед ней встанет труднейшая задача: написание нобелевской речи.


Текст был опубликован на сайте Гражданского института.