Выписки из культурной периодики

Во время одной из своих последних встреч премьер-министр Венгрии Виктор Орбан и председатель «Права и справедливости» Ярослав Качинский заявили о готовности к своего рода культурной контрреволюции в Европе, причем г н Качинский беспрестанно выражает убеждение, что не только, как он заявил в интервью, «существует некая иерархия народов», но также, в соответствии с этой иерархией, народы занимают определенные позиции на международной арене, в том числе и в пространстве Европейского союза, который, не учитывая изменяющихся обстоятельств, не способен пересмотреть свои принципы, а именно при таком пересмотре Польша (а заодно и Венгрия) должна играть особую роль, суть которой — защита христианских ценностей, разрушаемых либерализмом. Попытка анализа такой ситуации содержится в статье «Неомессианство на берегах Вислы» Яна Токарского, философа и историка идей, напечатанной в журнале «Пшеглёнд политичный» (№ 138/2016).
Токарский пишет: «На поверхности событий мы в нашей стране имеем дело со сменой власти. Одну партию (далекую от совершенства и явно истощенную своим правлением, однако уважающую элементарные нормы либеральной демократии) сменила у кормила власти другая (обещающая „перемены к лучшему”, что на практике означает отказ от либерально-демократического уклада). Но глубже, на уровне так называемой „метаполитики”, мы можем, однако, наблюдать более глубокий и более фундаментальный процесс. А именно: происходит (произошел) сдвиг в сфере символов. Изменилось то, какие языки описания реальности считаются верными, а какие — дискредитированными. Сегодня отброшен либеральный язык, с его акцентом на индивидуальные свободы, незыблемость фундаментальных принципов установлений права, прагматизм и реалистический подсчет интересов. Взамен ему верным (или „модным”, „в струе”) стал язык контрреволюционный, черпающий горстями из национальной и религиозной символики. Его подчас называют „консервативным”, но мне это представляется недоразумением. Консерваторы акцентируют непрерывность, сегодняшние польские „консервативные революционеры” — разрыв. Консерваторы питают убеждение, что существующие политические мифы следует сохранять („консервировать”) именно потому, что их не сумеет результативно выработать никакая социальная инженерия. Современные „неомессианцы”, напротив, полагают, что сфера мифического может и должна быть предметом активного человеческого вмешательства, и стараются добиться перелома также и в этой области. Консерваторы, наконец, сохраняют по отношению к традиции определенную дистанцию здравой иронии, поскольку считают, что традиция не является Единственной Истиной, а чем-то важным, необходимым для сохранения социальной стабильности. Современные же контрреволюционеры трактуют традицию как ипостась Явленной Истины, а Явленную Истину — как неотделимую от польской традиции. Как пишет (совершенно всерьез) один из редакторов издания «Сорок и четыре /44», он же программный директор Центра мысли Иоанна Павла II, „Священная история — это история Польши, а история Польши — это Священная история”».
Токарский обильно цитирует тексты, связанные с неомессианством, в том числе «Неомессианский манифест» Рафала Тихого или очерк «Мы убили мессию» Михала Лучевского. Первый из названных авторов писал в 2009 году на страницах «Жечпосполитой»: «Хватит проводить перезагрузку нашего мозга лозунгами любви, мира и толерантности, которые якобы воцарятся в этом мире, когда окончательно будут побеждены религиозные и национальные предубеждения, преодолены последние табу. Тот, кто верит в Мессию из Назарета, не может питать иллюзий в отношении состояния мира сего. С высоты креста оно не выглядит слишком оптимистичным: здесь избыток страдания, издевательств, скудоумия, невежества, жестокости, кровопролития. Мы не верим в мирный сон состоявшегося гуманизма. Мы живем в последние времена. Мировая война продолжается — и будет длиться до конца». Это комментирует Токарский: «Такая картина — апокалипсического столкновения сил света и тьмы — говорит о ее авторе, как и обо всем течении, которое он представляет, больше, чем можно было бы на первый взгляд полагать. А именно: что теологический пафос неомессианства — это форма бегства от невыносимой скуки современности». Трагическим образом этот пафос мультиплицировала смоленская катастрофа президентского самолета в 2010 году. Среди приводимых Токарским примеров обращает на себя внимание голос поэта Войцеха Венцеля, который на страницах «Жечпосполитой» в 2011 году в статье «Смоленское мессианство» писал: «В центре смоленской катастрофы находится Христос».
Подобных голосов в тот период, да и до сих пор, можно обнаружить много. Токарский продолжает свои рассуждения: «Таким образом, с этой точки зрения катастрофа была великим духовным катарсисом. Благодаря „мученической” смерти Леха Качинского польское национальное сообщество — сообщество, которое, высмеивая главу государства, совершило „символическое убийство”, смогло взглянуть на себя в зеркало. Вновь обрести совесть. <…> На первый взгляд действительно что-то в этом было. Так же, как и после кончины Иоанна Павла II: поляки на минуту стали солидарным сообществом, поднялись над текущими распрями и враждой. <…> Спустя неделю после смоленской катастрофы <…> можно было верить, что она станет импульсом к новому объединению поляков. Вскоре же оказалось, что стала новой, еще более радикальной, чем все прежние, линией раздела. Поляки разделились на два враждующих, не умеющих говорить друг с другом лагеря, каждый из которых пользуется собственным языком, своими категориями мышления». Одна из причин этого раздела — погребение Леха Качинского в усыпальнице королевского замка в Вавеле, рядом с королями, Мицкевичем и Словацким, а также Юзефом Пилсудским, — в месте освященной памяти: «Этот акт не вернул мир в нормальное состояние, как раз напротив — лишил его всех объективных точек отсчета. Он был настоящим землетрясением в сфере символов, поскольку смешалось то, что свято, с тем, что приземлено; величие с посредственностью; серьезное с несерьезным».
В завершении очерка читаем: «Когда в ход пускают великие религиозные и национальные символы, это означает нечто большее, нежели лишь то, что в политике можно абстрагироваться от ее зачастую невидимой теологической подкладки. Она становится просто теологическим активизмом. Пробуждением и концентрацией мифических сил в уверенности, что ими удастся повелевать. Упоенные своей риторикой, неомессианцы совершенно не замечают, впрочем, что являются не субъектом, но объектом событий: инструментом, к которому в случае необходимости обращаются силы, строящие новую Систему <…>. Я обвиняю сегодняшних неомессианцев не в избытке религиозности. Обвиняю с позиции насквозь арелигиозной: в прометеизме, в подверженности чуждому духу христианства гибрису. Я в них вижу не консервативные силы, а контркультурные, абсолютный постмодерн. Их не упрекнешь в бунте против «системы» — они являются ее настолько же крайним и парадоксальным, насколько полноправным дополнением. Я, наконец, обвиняю их не в том, что живые символы польской культуры они обращают в мертвый догмат, но в том, что, легкомысленно перебрасываясь ими, словно дети воздушными шариками, перемещая их с места на место, они лишают их значимости и веса. Что они не оживляют мифы, а уничтожают их. Неомессианская „метафизическая” политика представляется мне наиболее антиметафизическим проектом, который появился в Польше после 1989 года. Более того, она не позволяет полякам прийти к соглашению. Напротив — ввергает их в водоворот враждующих друг с другом богов и непригодных для взаимопонимания языков. Самозваные строители Царства Божия в действительности сооружают Вавилонскую башню».
Для меня не подлежит сомнению, что ряд приведенных Токарским цитат из текстов неомессианцев может вызвать серьезные возражения у католических теологов, однако последние на эту тему не высказываются, решительно желая оставаться вне пространства сиюминутных политических споров. Дело, однако же, в том, что религиозные вопросы представляются имеющими существенное значение для политиков и даже вдохновляют на то, чтобы представить себе картину практических действий: взять хотя бы требование, чтобы Польша приняла на себя обязанности если не мессианские, то в любом случае ведущие к некоей новой евангелизации Европы, которая, в их разумении, отходит от фундаментальных христианских ценностей. И ничего удивительного, что эти мессианские амбиции стали предметом внимания антропологов. Например, профессора Войцеха Буршты. Большое интервью с ним под заголовком «Мы пробудили националистических демонов» опубликовал еженедельник «Пшеглёнд» (№ 43/2016). Обращаясь к работе организованного культурной общественностью и прошедшего в октябре Конгресса культуры-2016, проф. Буршта подчеркивает: «В ментальной сфере мы застыли на этапе мифа об обществе, имеющем патриархальный, пострабовладельческий характер. <…> В письме, направленном Конгрессу культуры, проф. Мария Янион называет это возвратом к мессианству. Я же прибегну к несколько иным категориям, поскольку мессианство — это комплекс воззрений, которые нужно знать, причем знать, что они означают и что предлагают в конкретном общественно-историческом контексте. Не думаю, что мы имеем дело с таким мессианством, например, в отношении продвигаемого нового ви́дения истории и исторической политики. <…> Здесь дело в чем-то ином — в том, что закрывается путь к критичной вивисекции польской истории. <…> Мы все еще сохраняем миф о национальной идентичности, который непосредственно восходит еще к шляхетской концепции нации и представлений об избранном народе. <…> Мы должны этому противостоять, используя открытия историков, занимающихся исследованиями социальных процессов и проведших гигантскую работу. <…> Обратите, пожалуйста, внимание, что больше всего места мы уделяем традиции борьбы за независимость, словно она затрагивала все сознательное общество. В то же время достаточно обратиться к работам историков, в которых они задаются вопросом, в какой период национальное самосознание могло охватить 40-60% общества. Преобладает мнение, что лишь в период после Первой мировой войны можно было говорить о всеобщем национальном сознании».
Анализируя позицию правых кругов, проф. Буршта заявляет: «То, что сегодня предлагают нам правые, — это не обращение к консервативному мышлению, которое имеет своих видных идеологов. Речь сегодня идет не об идее, но о том, что на эмоциональном уровне можно противостоять всем тем вещам, которые в рамках неолиберализма произошли в мировоззренческой и бытовой сфере, чем воспользовалась большая часть общества. <…> Все эти изменения правые трактуют как проявления цивилизации смерти. Это категорическое нежелание согласиться с какими-либо модернизационными переменами в ментальности поляков, поскольку перемены являют угрозу для той самой застылой картины польскости». Эту стагнацию демонстрирует, но уже не научным слогом, а языком публицистики, ясно и доступно, текст Войцеха Рещинского «Только под крестом…», опубликованный в правом еженедельнике «вСети» (№ 44/2016): «День всех святых и Поминовение усопших — это насквозь католические и польские праздники. Это вера в Бога и его святых, но особенно — вера в польскость. „Только под крестом, и лишь под этим знаком, Польша будет Польшей, а поляк поляком”. Это строки, приписываемые Адаму Мицкевичу, — не только прекрасная поэтическая риторика. Это истина теологическая и историческая одновременно. Религиозную и национальную жизнь нашего государства объединяет мощный фундамент христианской культуры, а присутствие на кладбище в эти дни подтверждает стойкость поляков и в вере, и в культуре».
Эти слова — не только сильная публицистическая риторика. Здесь кратко представлен навязываемый сегодня правыми образ поляка: это тот, кто именно на кладбище демонстрирует и подтверждает свою идентичность. Тонко подмечено. Потому что в войне миров, которая должна длиться до конца времен, возможно, именно кладбище окажется единственным местом, где произойдет, наконец, их объединение.