Тысячелетие под общим небом

Тысячелетие под общим небом

«Польскость — это по сути своей множественность и плюрализм, а не ограниченность и замкнутость», — писал Иоанн Павел II. Именно такую Польшу можно найти в Варшаве между улицами Анелевича, Заменгофа и Левартовского.
В Люблине, где я живу много лет, обнаружится порой на стене дома какая-нибудь надпись. Древнееврейская, иногда польская. Или где-нибудь отыщутся фотографии, скрытые от глаз в течение нескольких десятков лет, а на них лица людей, которых уже не встретишь. Бывает и так, что кто-нибудь вдруг расскажет детям и внукам историю своего детства. И окажется, что он совсем не тот, кем его считают.
Я живу в Доминиканском монастыре в Старом городе. Еще 75 лет назад вокруг этого места кипела еврейская жизнь. Теперь этой пустоты уже не заполнить. Но можно хотя бы воскресить — или скорее пытаться воскрешать — память. Развивать воображение. Воссоздавать историю. Вспоминать людей. Постараться уловить то, чего уже нет. Сохранить культуру предков и заплатить им долг, рассказывая о том, как они жили.
Музеи — это человек неплохо придумал.
Еврейских музеев в мире много. Вспомнить хотя бы пражский, знакомый мне лучше других, в который стекаются миллионные толпы. На его месте должен был возникнуть антимузей: гитлеровцы согнали в чешскую столицу тысячи иудеев Центральной Европы, чтобы показывать публике вырождение недочеловеков. Здесь, в древних пражских синагогах, на мгновение оживает мир, которого нет. Это канон туристической Праги. Утром Градчаны с Золотой улочкой, в полдень Мала Страна, затем Клаусова и Испанская синагоги, наконец кнедлики и пиво. Можно и так.

***


Я появился на свет 17 сентября, в день нападения советской России на Польшу, но собственных воспоминаний о войне у меня нет, потому что родился я двадцать пять лет спустя.
Однако рассказы о людях, навеки исчезнувших с улиц родной Познани, я слышал с детства. Один раз даже, будучи еще совсем маленьким, я был в древней синагоге на улице Вронецкой, правда, не знал об этом: там был бассейн и меня привели поплавать. В лицее, когда я уже кое-что понимал, я начал открывать мир еврейской культуры, религии, мысли. Полностью я погрузился в этот мир уже в монастыре, во время учебы. Другие не очень интересовались этой историей, но всё равно всегда находился кто-то, кто знал больше. Советовал какую-нибудь книгу и подталкивал молодое воображение дальше.
Или кто-то, кто разжигал дискуссии, из которых обе стороны извлекали что-то полезное для себя. Я вел горячие споры с моим собратом — доминиканцем Войцехом, сыном Енджея Гертыха. Иногда он оказывался бессильным, порой бывал язвительным. Но уже дозревал до той истины, которую словом и делом провозглашал Иоанн Павел II, — что священник не может быть антисемитом. И что одобрять христианский антисемитизм противоестественно.
Я знал, что путь, выбранный мной, верный.
В какой-то момент я попал под крыло профессора Яна Блоньского. Как раз тогда, когда он писал в «Тыгоднике повшехном» свое эссе «Бедные поляки смотрят на гетто». И благодаря ему я всегда, находясь в Риме, иду в одиночку на площадь Кампо ди Фиори. Останавливаюсь у памятника моему собрату, доминиканцу Джордано Бруно.
Я смотрю в небо. Пытаюсь разглядеть в нем дым от костра, который здесь горел. И думаю о дыме варшавского гетто. А еще о равнодушии римского народа и народа Варшавы. И вообще о христианском равнодушии.

***


Один из моих профессоров богословия говорил о необходимости конфронтации с историей антисемитизма. И что это должно сделать его поколение. Мое поколение может пойти дальше. Возрождать память об истории тех, кто жил с нами «под общим небом».
Но возможно ли это вообще? Как и Марьян Турский, я рад тому, что Музей истории польских евреев появился. И тому, что он рассказывает параллельную историю моей страны. Общую историю, в которой польский и еврейский голоса переплетаются.
Марьян Турский любит рассказывать о десятизлотовой купюре. «Знаешь, что на ней изображено, да? Мешко Первый. Правильно, а на другой стороне — монета, так называемый брактеат. С древнееврейскими буквами. Потому что с установлением королевской власти связывалась чеканка монет. А первыми королевскими чеканщиками были евреи».
Это показывает, как давно евреи стали частью польского ландшафта. Но также напоминает о том, что это тысячелетнее сосуществование вдруг прекратилось. Даже если польская еврейскость возрождается, то она уже не будет такой, как прежде. А потому эта история должна была быть рассказана заново и в совершенно другой форме.

***


Этот музей нужен и тем, и другим.
Польским евреям и их потомкам для того, чтобы они могли рассказать свою историю жизни на берегах Вислы — со всеми любовями и ненавистями, дружбами и предательствами, с миллионами рождений и смертей. И чтобы отдать должное этим людям. Потому что история польских евреев — это бесконечная литания: Моше Иссерлес, Баал-Шем-Тов, Натан Ганновер, Исаак Цильков, Израиль Познанский, Михал Ланды, Антоний Сломинский, Владислав Шпильман, Роман Полански, Марек Эдельман, Францишка Арнштайн, Мириам Акавья, Янина Бауман, Леопольд Унгер, Шмуэль Зигельбойм, Нимрод Ариав, Анна Лангфюс, Нехама Тек, Роман Брандштеттер… А за ними длинный перечень менее известных или вовсе неизвестных, но столь же важных Самуилов, Юзефов, Соломонов, Ривок, Эстер, Сар…
Есть еще одна литания, состоящая из названий их городов, городков, деревушек: Чортков, Мендзыжец, Бобова, Люблин, Варшава, Краков, Гура-Кальвария, Вильно, Львов, Конин, Лелюв, Ропчице, Пяски, Любартов, Аннополь, Коцк… Тоже бесконечно.
А полякам и христианам музей необходим для того, чтобы они могли понять, что «польскость — это по сути своей множественность и плюрализм, а не ограниченность и замкнутость. Кажется, что такое — идущее из эпохи Ягеллонов — понимание польскости, о котором я говорю, увы, перестало быть чем-то очевидным». Так писал Иоанн Павел II в книге «Память и идентичность», которую многие прочитали так невнимательно.

***


Должно пройти много лет, и даже смениться много поколений, чтобы общественное сознание изменилось. Но чем больше книг, чем больше дискуссий, тем больше надежда на разрушение стереотипов. Создание музея — это, безусловно, шаг в верном направлении, поскольку он учит эмпатии и толерантности к иному, чужеродному. С этой точки зрения, музей — хорошая инвестиция, которая принесет плоды. Для меня важно, чтобы его посетители осознали, что евреи жили на этой земле на протяжении тысячелетия. Чтобы они подумали: эти люди были среди нас, и теперь их уже нет. Если музей заполнит хоть часть пустоты, то я буду рад.
Это снова Марьян Турский. А я, христианин, поляк, доминиканец, могу только поблагодарить всех, кто, как и он, оставил между улицами Анелевича, Заменгофа и Левартовского частицу своего сердца. А также за то, что они дали возможность старшему поколению, помнящему тот мир, дожить до открытия музея. Их музея, который становится нашим.

***


Три дня назад, когда состоялось открытие, я был в Муранове*. Не мог не быть. Я надолго запомню, как толпа поляков и евреев стояла в онемении, когда Марьян Турский восклицал и восклицал: «Мир зайнен до!* Анахну по!*Мы здесь!».

А потом этот 88-летний старик, спасшийся из лагеря уничтожения, взял за руку тринадцатилетнюю Йоасю Зелиньскую, ученицу варшавской гимназии Лаудер-Мораша. И вместе они распахнули двери Музея. Они ходили по залам — старый человек, заставший тот мир, и юная представительница тех, кто возрождает еврейскую жизнь на Висле, — а за ними президенты двух государств, польского и еврейского. Я до сих пор слышу слова президента Израиля: «Слово Польша вызывает трепет и тоску».

***


«И люди кругом — их убийство других не тревожит / лишь оттого, что другие на них не похожи…». Пусть то, о чем писал Мечислав Яструн в «Стихах по случаю», уже никогда не повторится здесь, на Висле, где мы снова живем под общим небом.
Простите патетику. Но бывают мгновения, когда по-другому нельзя.