Выписки из культурной периодики

В опубликованном на страницах еженедельника «вСети» (№ 7/2017) интервью — смело озаглавленном «Польша играет в первой европейской лиге» — г-жа премьер Беата Шидло, комментируя различия в высказываниях на тему Польши немецких политиков и журналистов (первые из которых относятся к событиям в нашей стране, скорее, сдержанно, а вот журналисты — часто необычайно критично), заявила: «Я сказала вчера г-же канцлеру Ангеле Меркель, что мы не можем позволить, чтобы Польша и поляки столь ложно описывались в немецких СМИ. Я ценю то, что немецкие политики не высказываются в адрес Польши агрессивно, но вправе также ожидать их реакции, когда в немецких медиа появляется крайне недостоверная информация на тему Польши. Если мы такие вещи будем оставлять без комментария, нельзя говорить о настоящем партнерстве». Что ж, ожидать можно всего, даже чуда, но это еще не повод призывать г-жу Меркель к политическому самоубийству: немецкий политик, который допустил бы критику свободной прессы и попробовал диктовать, что и как следует писать, может сразу подавать в отставку. Свобода прессы — пока она не нарушает положений законодательства, точно очерченных в соответствующих кодексах, — это соль демократии. Иначе говоря, здесь действует принцип, гласящий: что законом не запрещено, то, стало быть, дозволено. При этом ничего не препятствует тому, чтобы, если кто-то сочтет, что высказывание журналиста приносит кому-то ущерб (например, порочит доброе имя Польши), выступить против клеветника с частным иском; но должен обратиться сам заинтересованный, а дело суда — рассмотреть иск.

Для стран западной демократии вопросы законности, места средств массовой информации в общественно-политической жизни, наконец, свободы выражения взглядов, — фундаментальные вопросы. Именно этот круг проблем составил предмет беседы, которую писатель и публицист Цезарий Михальский вел с профессором Анджеем Золлем. Интервью под заголовком «Власть беззакония» опубликовано на страницах «Newsweek. Польша» (№ 7/2017) Профессор Золль, бывший председатель Конституционного суда, принципы деятельности которого в течение последнего года радикально изменились в связи со стремлением подчинить Конституционный суд и судебную систему исполнительной власти, так комментирует связанные с этим проблемы:  «Безусловная независимость судов от политической власти, разделение трех ветвей власти и, наконец, самое главное — признание верховенства права над силой и произволом власти — это ценности, которыми уже несколько веков обозначены границы Европы. Более широко — границы Запада. Везде, где эти принципы перестают действовать, начинается тирания. Это границы не только либеральной демократии, но даже просвещенного абсолютизма. (…) Если нет границ для исполнительной и законодательной власти, тогда тот, кто в данный момент силен, может, по своему выбору, лишить те или иные личности или общественные группы всех прав, включая право на физическую неприкосновенность. Может лишить собственности». Дело в том, что, независимо от того, хочет ли команда, покушающаяся на независимость судебной сласти, использовать это для своей выгоды или полагает лишь, что тем приобретает удобный инструмент для осуществления необходимых с точки зрения общественных интересов перемен, — в любом случае нарушение границ, о котором говорит Золль, опасно тем, что следующая команда использует это для порабощения общества, включая, кстати, и тех, кто данные границы уничтожил. Вдобавок прочность и определенность правил деятельности судебной власти имеет и экономическое измерение, что отмечает Золль далее: «Правовая определенность, что является ключевым для функционирования экономики, это не только строки законодательства, но и уверенность в справедливом и независимом судебном решении. Предприниматель инвестирует, принимает хозяйственные решения по своему бизнесу, предполагая, что если действует в соответствии с законом, то в случае какого-то спора суд признает его правоту. Если рушится закон, уничтожается независимость суда, то подрывается определенность осуществления хозяйственной деятельности в любой сфере».

По сути дела, если опустить сиюминутное измерение этих рассуждений, перед нами пример вопроса, на который нет хорошего ответа: можно ли, разрушая правила, установленные на Западе системой либеральной демократии, оправдать это стремлением реализовать то, что популярно определяется как «воля народа», а более специализированно — как «общественное благо»? Кто может быть бесспорным выразителем этой воли, этого блага? Или несколько иначе, может ли быть оправдан популизм? Причем это не чисто теоретический вопрос. Один из представителей польских новых левых, Славомир Сераковский, чьи слова о том, что план Бальцеровича, который заложил основы посткоммунистической экономики в Польше, был страшнее, чем введение военного положения, мне хорошо запомнились, ныне в статье «Пять уроков» на страницах «Политики» (№ 7/2017), рассматривая различные ипостаси популизма, пишет о замысле, определяемом как «избираемая диктатура»: «Идеальный тип общественного устройства, к которому приводит разрушение независимых институтов, это избираемая каждые четыре года диктатура. Сегодняшние популисты хотят и умеют выигрывать выборы, но их дефиниция демократии не простирается дальше. Остальные правила либеральной демократии (такие как уважение к меньшинствам, разделение трех ветвей власти, независимость прессы и судов) рассматриваются как покушение на власть большинства, то есть на саму демократию. И это очень эффективно предъявляется обществу. Такие политики, как Качинский, в большей мере изничтожают либерализм, нежели демократию. Они отрывают одно от другого, разбивая это послевоенное сращение, выбрасывают либеральную демократию из канона западной политики. А вот чего органически не переносят популисты — это свободы. Не в выборах дело, а в свободе. Не каждая демократия должна быть либеральной, демократия может быть и диктатурой, избираемой раз в четыре года. Во всяком случае, по мнению популистов. Другое дело, устоит ли без либерализма в долгосрочной перспективе сам механизм демократических выборов. Подчинение себе независимых институтов дает популистам достаточный перевес, позволяющий питать уверенность в своей победе на выборах».

Признаюсь, что я давно уж не читал на станицах солидного издания текста столь запутанного и внутренне противоречивого — это своего рода рекорд Гиннеса в области казуистики. Как можно всерьез писать о «диктатуре, избираемой раз в четыре года»? Только тогда, когда само понятие выборов будет радикально переопределено так, как это делали коммунисты, которые выборами называли принудительное голосование. Но и коммунисты руководствовались, как минимум, ясно обозначенным принципом: «получив однажды власть, не отдадим ее никогда». Знакомство со статьей Сераковского, при всем том, поучительно: можно, хотя в самом общем виде, понять, насколько «глубокое измельчание» даже в политическом дискурсе вызвал нарастающий в Европе популистский кризис. Но и здесь ничего нового, еще генерал Пиночет бредил о создаваемой им «тоталитарной демократии», — как кто-то прокомментировал, это должно было означать проект постройки подводного парусника.

Если все-таки всмотреться внимательнее, то видно, что единственным подходящим двигателем популизма оказывается, в конечном счете, национализм. И здесь нельзя не согласиться с Сераковским, когда он пишет: «Это единственная идеология, которой удалось устоять в постидеологическую эпоху и которую люди принимают как непреложную истину. Апеллируя к национализму, популисты получают поддержку в любой стране, независимо от экономической модели и состояния экономики. Так происходит и в США, где царит страшное неравенство, и в Дании или Норвегии, где оно значительно меньше. Не существует корреляции между экономическим положением государства и националистическими настроениями. Все потому, что сегодня «горючее» для национализма поступает извне, преимущественно в связи с наплывом иммигрантов и беженцев и чувством опасности из-за этого (…). У политиков мейнстрима сегодня нет никакой своей эффективной программы по этому вопросу. Высказаться против иммигрантов им не позволяют взгляды, а выступление «за» означает верное поражение на выборах. Если оппозиция хочет одолеть популизм, она должна отважно сменить свою риторику по вопросу беженцев». Может, это и верно, но стоило бы попросить у автора разъяснений, на чем эта «отважная смена риторики» может основываться. Тем более что проблема будет нарастать независимо от средств, избираемых для ее нейтрализации: мы живем в эпоху нового переселения народов, и эту стихию не остановят никакие заборы, никакие иные барьеры. Проблема, впрочем, была известна с 80-х годов минувшего столетия, однако политики, как всегда «отформатированные» четырехлетним избирательным циклом, и не думали этим заняться.

В конце концов Сераковский приходит к следующему выводу: «Чем более периферийна нация, тем более вреден (и по сути дела антинационален) национализм. В состязании национализмов у нашего, польского, очень слабые позиции, его победит любой боец среднего веса, не говоря уже о таких гигантах, как Россия. Играть в эти игры может хотеть лишь тот, кто ничего не знает об истории, или кто-либо неуравновешенный, с серьезными внутренними проблемами, которые он должен компенсировать чем-то внешним». Мой скромный комментарий: быть может, в соответствии с логикой приведенных выводов, стоило бы попробовать созвать интернационал националистов? Это, понятно, лишь шутка, хотя можно опасаться, что и такой параноидальный замысел удастся сегодня воплотить в жизнь.

В статье Ренаты Ким «Чувство ненависти — это грех», опубликованной в «Newsweek Польша» (№ 8/2017), посвященной позициям сограждан под правлением «Права и справедливости», читаю о захваченном национальным подъемом молодом человеке: «Цезарий Домбровский, журналист, ведущий портал «Завше Польска» («Всегда Польша»), говорит, что — хотя он семь лет не имеет дохода — сейчас ему наконец живется хорошо, его переполняет счастье и восторг от действий правительства. На портале он поместил рекламу акционерных обществ Государственного казначейства, но не берет за это даже злотого. Личная ситуация безнадежная, однако этой теперешней жизнью он очень доволен, потому что, по его словам, Польшей правят поляки. „Раньше польскость приминали. Именно нынешнее правительство взялось за то, чтобы у нас было чувство национальной гордости”, — говорит Марек Роса, крестьянин, живущий на пенсию, которую выплачивает ему Касса сельскохозяйственного соцобеспечения (980 злотых). С момента, когда к власти пришла партия «Право и справедливость», денег у него больше не стало, однако чувствует он себя гораздо лучше: „Мне комфортнее, я чувствую национальную принадлежность”».

В этом контексте упрек в ущемлении достоинства, адресованный Германии госпожой премьером Беатой Шидло, полностью оправдан, тем более что сам председатель Ярослав Качинский в интервью еженедельному изданию «До Жечи» (№ 6/2017), озаглавленном «Мы мечтаем о конституционном большинстве», подчеркивает: «… мы должны четко и определенно обозначить проблему: мы хотим хороших отношений с Германией, но немцы должны принять решение. Мы не приемлем такой политики, когда, с одной стороны, на международном уровне — все хорошо, с другой же, на уровне медийно-общественном — идут неустанные абсурдные нападки на Польшу и поддерживается оппозиция, которую нельзя назвать нормальной оппозицией, потому что это какая-то тотальная оппозиция. Это недопустимо. Или в одну сторону, или в другую. Утверждение, что „немецкое правительство не имеет никакого влияния на медиа”, — это, мягко говоря, утверждение, оторванное от действительности».