Выписки из культурной периодики

На обложке субботнего выпуска «Жечпосполитой» (№ 112/2016) красуется анонс номера: «Приходят молодые, радикальные, консервативные». Тема конкретизируется в пространном интервью с социологом профессором Генриком Доманским, однако в заголовке — «Молодые, правые, прагматичные» — исчез консерватизм, да и в тексте о нем ни слова. Возможно, следует полагать, что консерватизм — это непременная характеристика правых? Что-то я в этом не уверен, но, в любом случае, с интересом прочел бы, о каком консерватизме здесь говорится. Потому что, безусловно, не обладают консервативным характером тенденции, о которых идет речь в интервью: «Если по отношению к бунту молодежи 1968 года можно указать на приливную волну левизны, выраставшей из противостояния потребительскому обществу, то в 2016 году произошел поворот в другую сторону. Молодежь не приемлет поступков, которые отклоняются от моральных ценностей, свидетельством чему является негативная оценка абортов. Одновременно молодые люди более толерантны по отношению к геям и лесбиянкам. К примеру, среди представителей наиболее молодых возрастных групп максимальную степень поддержки публичной демонстрации гомосексуальности декларируют 44%, тогда как в обществе в целом — лишь 30%. Парадокс в том, что бунт 1968 года был левым ответом на рост уровня жизни, сегодняшняя же ситуация — следствие кризиса. Демократия приспосабливается к переменам рыночной экономики. <…> Молодые люди хотят сейчас государства, которое будет средством защиты от проблем, связанных с гибкими формами занятости <…> и другими препятствиями развития. То, что ни одной западной демократии не удалось преодолеть кризис, — это для молодежи свидетельство ущербности подобной модели управления. <…> Факты таковы, что у молодых людей установки в отношении к капиталистической системе более индивидуалистские, чем в старших возрастных группах, и они меньше верят в эффективность институтов государства». И в завершение интервью: «При молодой демократии возможности общественной ангажированности, даже краткосрочной, лишь начинают возникать. В 90-е годы не было таких шансов, потому что еще не появились институты, которые давали бы возможность участвовать в общественных делах, не было также таких инструментов оценки действительности, которые обеспечивает интернет. Еще одним способствующим фактором стал рост образованности, что повышает потребность в знании и учит рациональности. Молодые люди пользуются более эффективными инструментами для познания действительности и оценки процессов и явлений, благодаря чему лучше подготовлены к жизни при демократии, а стало быть, и более требовательны. Их нынче на мякине не проведешь. Они более результативны в стремлении получить ответы на критически поставленные вопросы. Склонность к критицизму, пожалуй, всегда будет отличать более молодых от других возрастных групп».

И что же здесь от консерватизма? Я задаю вопрос, потому что это понятие вновь возвращается в Польше в общественную дискуссию. Многие публицисты заявляют, что именно такой, консервативный характер присущ правящей сегодня партии, руководимой Ярославом Качинским. Комментируя подобные оценки в интервью для «Газеты выборчей» (№ 112/2016), озаглавленном «Якобинцы и их перемены к худшему», Александр Халль замечает: «Левые либералы часто называют эту группировку консервативной, но это или от интеллектуальной лени, или для того, чтобы слово «консерватизм» порождало плохие ассоциации. Это удобно, потому что вы, — обращается А. Халль к журналисту, — не найдете углубленного анализа того феномена, которым является партия Качинского. По моему мнению, «Право и справедливость» — это партия правых социальных популистов. И способ правления у них скорее якобинский, революционный, нежели консервативный». Далее, комментируя свою только что вышедшую книгу «Перемены к худшему», посвященную политике нынешнего правительства, Александр Халль подчеркивает: «Книга „Перемены к худшему” — это очень критический анализ того, что ныне происходит в Польше, хотя я стараюсь не впадать в ненужные преувеличения. Главный тезис состоит в том, что, по моему убеждению, основная часть польского общества — это люди правоцентристских взглядов. Эти взгляды выражаются не в экономических концепциях или философских воззрениях, а в приверженности традиции, польскости, в бытовом консерватизме. Это основная группа избирателей». Однако А. Халль не объясняет, что подразумевает под понятием «польскость». Если же вдуматься, то польскость — это не столько абстрактно осмысленная ценность, сколько исторически изменчивое чувство общей, но индивидуально переживаемой каждым человеком культурной идентичности. Такая польскость формировалась как в Первой, так и во Второй Речи Посполитой в интенсивных контактах, о чем многие забывают, с другими — немцами, литовцами, армянами, русинами и евреями, — то есть со значительным числом национальных меньшинств, причем эти отношения, пусть иногда напряженные и даже не лишенные драматических конфликтов, все же — если рассматривать исторический процесс как некое целое — были важными компонентами «польскости». Поэтому дальнейшие выводы А. Халля особенно удивляют: «Поляки правы в своей боязни мультикультрных обществ. Для меня очевидно, что мультикультурые общества Европы возникли без должного размышления над тем, что цивилизация — это важно. Не знаю, как вы в Лондоне, а я в Париже не чувствую себя в безопасности, входя в метро».

Следует признать, что Польша после Второй мировой войны стала страной, в принципе, национально однородной, тем более, что имевшиеся в ограниченном числе меньшинства, такие как немецкое, белорусское, украинское или литовское, были как-то «спрятаны», маргинализированы и зачастую лишены своих прав, о которых иногда осторожно напоминали такие люди, как белорусский писатель Сократ Янович. В школе ученикам прививалось убеждение, что мы, наконец-то, живем в национальном государстве, свободные от проблем, которые причиняли довоенной Польше разнообразные меньшинства. Антисемитские гонения 1968 года, в результате которых из страны выехали немногочисленные уцелевшие после войны евреи, завершили картину. Вдобавок именно коммунистическая пропаганда сформировала ментальность «настоящего поляка». Этим наследием отягощена посткоммунистическая Польша, что находит сегодня выражение в истерических реакциях на попытки Европейского Союза разместить в Польше иммигрантов с Ближнего Востока и из Африки. В еженедельнике «вСети» (№ 19/2016) Петр Заремба в заметке «Алиби для инвазии» без обиняков пишет: «Относительная национальная однородность — это в польских национальных интересах. Здесь и вопрос идентичности, и вопрос безопасности. Мы ведь не тотально закрыты, о чем свидетельствует не вызвавший болезненной реакции прием сотен тысяч украинцев. Но совсем иное — создать себе проблему, в отношении которой нет хорошего решения. Если вы не желаете для себя инцидентов на национальной почве или роста национализма, то должны руками и ногами отбиваться от массовой иммиграции из исламского мира». Можно лишь удивляться, как в контексте этих слов понимать стремление к сохранению национальной идентичности, неотъемлемой составляющей которой, согласно ее защитникам, является приверженность христианской этике, предустанавливающей, между прочим, милосердие и помощь ближнему. Одно не подлежит сомнению: дискуссия продолжается, вынуждая участников и защитников «национальной однородности» прибегать к изощренной моральной эквилибристике, и трудно сказать, в каком состоянии окажется то, что определяется как «польская идентичность». Вдобавок каждый мало-мальски думающий человек понимает, что нынешний наплыв иммигрантов в Европу — это лишь самое начало нового переселения народов, сдержать которое невозможно. 

А в еженедельнике «До Жечи» (№ 20/2016) доминирует блок материалов в поддержку Национально-радикального лагеря (НРЛ), наследующего имя и традиции политической группировки межвоенных лет. Здесь уже вполне можно говорить о «молодых и радикальных», хотя, пожалуй, и к ним трудно приладить ярлык консерваторов — разве что в смысле консерваторов-реставраторов этнографического заповедника. В статье Рафала А. Земкевича «НРЛ, или Великий страх Салона» мы найдем, прежде всего, попытку героизации исторического политического движения и стремление обнаружить в нем политические традиции, привлекательные сегодня для части молодежи. Текст, впрочем, завершается довольно осторожно, с некой отстраненностью по отношению к решению принять такое наследие. Говоря об использовании символики НРЛ националистами и отмечая, что их появление в общественном пространстве пробуждает в либеральной среде (то есть в заглавном «Салоне») испуг перед крайними формами национализма, автор подчеркивает: «Поиск истоков, размышления над тем, откуда столь разительно действующие на противников символы взялись и что они означают, начались значительно позже. Трудно сказать, что принесут эти размышления, — лично я считаю НРЛ и выводящиеся из него организации тупиком национал-демократической традиции, продуктом эпохи, минувшей, как можно все-таки надеяться, безвозвратно. Однако современные молодые радикалы, коль скоро к этой традиции обратились, находят в ней что-то для себя особенно притягательное». Только вот понять, какое именно сокровище упрятано в этой традиции, у автора статьи не получилось. А жаль.

В том же номере еженедельника публикуется статья Войцеха Выбрановского «Не так страшен черт», рисующая пасторальную картинку вокруг этой организации: «Сторонники НРЛ — это, главным образом, молодые люди. Среди них немало учащихся лицеев, но больше всего студентов. Есть, однако, и работники физического труда, и футбольные фанаты. Недавно в организации высчитали средний возраст активного члена НРЛ. Получилось 24,7 года. <…> Насколько часто скандалы вокруг НРЛ фигурируют в масс-медиа, настолько же часто замалчиваются позитивные акции организации. А их много. В Лодзи местные члены НРЛ включились в помощь женщинам в Доме одинокой матери, в Варминско-Мазурском регионе вместе с харцерами организовали «День ребенка» для малышей из детского дома в Ольштыне, в Поморье отремонтировали Дом одинокой матери в Матемблове, а в Подляшье собрали несколько машин подарков для домов одинокой матери в Супрасле и Нелавице. В великопольском Калише члены НРЛ подготовили патриотический конкурс под патронатом президента города для детей начальных школ». Они повсюду. И повсюду выслеживают «леваков» (что бы ни значил этот термин в их устах), дабы с ними бороться. Вот как говорит в интервью, заключающем эту подборку текстов, пресс-секретарь НРЛ Томаш Калиновский: «Мы мечтаем о том, чтобы люди освободились от индивидуального эгоизма, чаще думали о народе, умели посвятить себя общему делу, действовать в интересах народа. Вот наша цель. Стоит ли здесь чего-то бояться? Тем, кто действует во вред Польше, по указаниям, приходящим из Берлина и Брюсселя, — тем, конечно, стоит».

Признаюсь, что такие поиски радикальной молодежи силами журналистского корпуса, нарекающего себя «правым», сопряженные с попытками представить этих молодых людей как своего рода благородных, руководствующихся высшими ценностями защитников польскости, которую удушают миазмы порабощающей Польшу мафии брюссельских еврократов, кажутся мне одновременно и смехотворными, и пугающими. Это укрепляет, вместе с поддержкой пропаганды, называемой «исторической политикой», образ польскости не столько консервативной, сколько провинциальной, захолустной, культивирующей одновременно комплекс неполноценности по отношению к Западу и чувство превосходства по отношению к Востоку. Это не только глупо, но и несколько аморально.