Подарок Зофьи

Фото: Agencja Gazeta


Она медленно открывает дверь квартиры в старом вроцлавском доме. Когда-то она была самой высокой в классе, но восемьдесят девять лет клонят к земле. Она пробирается по заставленному старой мебелью и грудами картонных коробок коридору. Извиняется за беспорядок — приходится подбирать все, что выбрасывают соседи. Вдруг подопечным пригодится. Говорит, что много раз видела смерть: от голода, болезней, ран, холода. Может, поэтому она сохранила внутреннее равновесие и умение делиться с теми, у кого ничего нет.
Зофья Телига-Мертенс одна вывезла из Казахстана сорок семей польского происхождения. В общей сложности более двухсот человек. На это ушло десять лет жизни и куча средств — вся компенсация, полученная за имущество, которого ее родители лишились в Воле-Рыцерской на Волыни. Сорок пять гектаров земли, дом в двести сорок квадратных метров и семь хозяйственных построек — общей стоимостью в 1,3 миллиона злотых. Государство вернуло чуть больше шестисот тысяч, «доплатив» тремя полуразрушенными жилыми домами — бывшими советскими казармами в Щитнице под Болеславцем.
Зофья назвала свой микрорайон «Кресувка»*

 

За тех, кто на Востоке
Октябрь 2015. Зофья показывает, где свернуть. Поворот к «Кресувке» — с автострады А4, в тридцати километрах от Легницы. В 1956–1993 гг. здесь располагалась летная часть Северной группы войск Вооруженных сил СССР: два полка, два батальона, дивизия и эскадрилья. Неподалеку был аэродром. Двенадцать домов, окруженных соснами. Три дома достались Зофье (остальные получили другие члены Всепольской ассоциации кредиторов Государственного казначейства из пограничных регионов). В этом году Зофья еще не была в «Кресувке». Она не выходила из дому с тех пор, как на улице потеряла сознание и три дня пролежала в коме.
Дверь квартиры открывает Люба, жена Яна Шкорупинского: сорок восемь лет вместе, трое детей. «Наша благодетельница!» — восклицает она с порога, обращаясь к Зофье. В квартире камин, тепло, уютно. На стенах сделанные Любой вышивки крестиком. Ян, потомок поляков, депортированных в Казахстан в 1936 году с Житомирщины, обнимает Зофью, как ребенка. Ему семьдесят лет, руки крепкие, мозолистые.
Он рассказывает, что после Первой мировой войны за пределами новых границ Польши оказалось почти два миллиона поляков. Из советской Украины около ста тысяч человек Сталин отправил в Сибирь и Казахстан. «Отцу было двадцать пять лет, когда их депортировали. Маме — двадцать три. Их привезли в Кокчетавскую область, вбили в землю колышек и сказали: здесь будет колхоз. Родители начинали с мазанки, как и все остальные».
Северный Казахстан — это заросшая ковылем степь до самого горизонта. Похоже на морские волны. Зимой — минус тридцать. Ян: «Снежные бури продолжались иной раз по три-четыре дня, так что к колодцу шли, держась за канат. За свой труд люди получали немного пшеницы, яблок, иногда отрез ткани, чтобы сшить какую-нибудь одежду. Женщины пешком ходили на базар, пятьдесят километров в одну сторону, чтобы продать яйца или гуся. С детства помню, как родители мечтали о Польше».
Спустя сорок лет, в 1976 году, Ян с братом решают уехать на заработки на север, в Сибирь. Они оказываются в Усть-Илимске, на Ангаре. Здесь кончаются дороги и железнодорожные пути. Дальше, на протяжении двух тысяч километров, до самого Северного Ледовитого океана — только дикая тайга. Все серое — бетон и лес. Но в самом Усть-Илимске — трамвай, сто тысяч жителей, мощная плотина, гидроэлектростанция. Еще холоднее, чем в Казахстане, пять месяцев в году река покрыта льдом. Ян: «Я по образованию механик, так что работал на автобазе. Восемьсот грузовиков, условия страшные, машины заводятся с трудом. При низких температурах на работе невозможно ни сидеть, ни стоять. Приходится «танцевать». Я проработал там двадцать четыре года. Брат, работавший со мной, не выдержал. Умер от сердечной болезни».
На столе появляются пельмени, бульон и пол-литра домашнего коньяка. Ян разливает коньяк по рюмкам — «чтобы жизнь была полной»: «За здоровье тех поляков, которые все еще там, на Востоке. Чтобы они вернулись в Польшу».

 

Кастрюлька
Через месяц после начала войны Зосе исполняется тринадцать лет. Она живет с родителями в Воле-Рыцерской возле Кременца. Воля-Рыцерска образовалась после раздела бывшего имения царского генерала Бобрикова. Отец Зофьи, Стефан Телига, деятель Народной партии, офицер Легионов, участник войны 1920 года, был удостоен звания генерала и ордена Виртути Милитари. Землю получил от маршала Пилсудского за храбрость. Земля их и кормит. Они выращивают пшеницу, табак на махорку, свеклу, репу, держат коров и свиней.
Зофья: «Достаток был средний. Вдали от большого города некому было продавать в таких количествах фрукты, овощи, молоко, птицу. Масса всего пропадала. Папа был общественник, очень много помогал людям, что, видимо, передалось и мне. Сразу после начала войны папу арестовал НКВД. Он сидел в тюрьме в Кременце, охранники передавали записки. Однажды папа попросил приготовить теплые вещи: варежки, носки, свитера — предполагал, что его отправят вглубь России. Ему и в голову не пришло, что мы тоже поедем».
Мать Зофьи не обращает внимания на разговоры о депортациях. Однако в феврале 1940 года приходят грязные, обтрепанные, с болтающимися на веревках автоматами солдаты: «Собирайтесь, мы переселяем вас в другое место, там вам будет безопаснее». Мать и дочь увязывают пожитки в одеяла и простыни. Зофья помнит, что все было хорошо организовано: «Мы загрузили целые сани. Но вагоны на станции были набиты битком, мы едва влезли. Взяли с собой только постельное белье, документы и какие-то мелочи. Остальное пропало. Нам потом долго не хватало всяких вещей. Не было ни посуды, ни обуви, кроме той, что на ногах. Мы с мамой носили отцовские сапоги — мама офицерские, я зимние. Кто-то захватил с собой посуду и отдал нам небольшую алюминиевую кастрюльку. Эту кастрюльку мы берегли, как величайшую драгоценность. Даже во Вроцлав привезли. Где-то она тут должна быть».
На одной из стоянок вагон для скота открывается и энкаведисты вталкивают троих мужчин. Среди них — отец Зофьи. Невероятная радость, ведь мужчины исчезали бесследно.
Путешествие продолжается два месяца. Поезд пропускает военные эшелоны и останавливается где придется. Люди выходят размять ноги. Но однажды эшелон трогается без предупреждения, и многие остаются на узбекской земле. В том числе отец Зофьи. Отныне его лицо дочери суждено видеть лишь на фотографиях. «Нас повезли в Казахстан, потому что в Узбекистане было уже слишком много поляков. Я знаю, что отец пытался потом попасть в армию генерала Андерса. Через некоторое время мы получили известие, что папа лежит в узбекской больнице. Мы написали ему письмо. Оно вернулось: адресат неизвестен. Потом из больницы маме сообщили, что папа умер от тифа».
От отчаяния мать заболела, и Зофье казалось, что она уже не выкарабкается. У нее болело все тело. Она не двигалась, не ела, не пила. Дочь целыми днями вглядывалась в мать, надеясь, что та не бросит ее одну в степи. Наконец, в один прекрасный день, мать поднялась на ноги. Зофья: «Потому что в России можно или жить, или умереть. Страдания не предусмотрены. Мне было пятнадцать лет. Мы жили в Козмолдаке, в мазанке, сделанной из глины, соломы и навоза, который там называют кизяком. Было холодно и такой голод, что у меня даже месячные прекратились. Я заболела дизентерией первая. Заразила маму, так что в больницу мы попали вместе. Было известно, что шансов у нас нет. Мы решили съесть перед смертью хоть что-нибудь! Кто-то из нас добрел до базара и принес кусок жирной баранины. Она была недоваренная, но мы съели, ведь было ясно, что до завтрашнего дня мы все равно не доживем. Но кровавый понос прекратился!»
Потом мама Зофьи стала директором детского дома для польских сирот в Туркестане, городе в южном Казахстане. «Нам приходилось ходить по сорок километров пешком через горы. Под дождем. Мокрые штаны примерзали к ногам. Казахстан стал для меня уроком выживания. Когда потом я вместе с сиротами проходила комиссию, оценивавшую физическое развитие детей, вердикт был таков: «хоть в шахтеры, хоть в матросы». Из худышки получилась крепкая баба», — смеется Зофья.
В 1943 году в Москве создается Союз польских патриотов. Мама Зофьи становится председателем Межрайонного комитета польских патриотов в Туркестане. Отвечает на сотни писем. Самые трудные вопросы — об арестованных офицерах. «Судьба неизвестна», — пишет она в ответ. Советская пропаганда утверждала, что польские офицеры были убиты немцами. Поэтому мать с дочерью собирают среди поляков деньги на танк для польской армии — «Мститель Катыни».
Мать в жару, зачастую с температурой (она тяжело болела малярией) ходит по колхозам и переписывает проживающих там поляков. К осени 1945 года список готов. В это время мать Зофьи становится председателем Отдела поиска семей при Главном управлении Союза польских патриотов и вместе с дочерью уезжает в Москву. Зофья помнит, как, запершись в кабинете какого-то министерства, они с матерью ставили печати на репатриационные карточки. Мать готовит репатриацию почти двадцати тысяч польских семей.
Эшелоны с поляками уходят из СССР с марта по июнь 1946 года. Зофья возвращается едва ли не последней, 16 июня, обычным поездом «Москва-Варшава». Она еще успевает закончить в Москве среднюю школу.
В Польше они решают поселиться во Вроцлаве. Зофья, крестным отцом которой был Винценты Витос, мечтает стать агрономом. Изучает сельское хозяйство. Диссертацию пишет о заготовке кормов. Ее мать, служащая воеводской администрации, получает служебную квартиру. В этой квартире спустя годы Зофья будет прописывать многочисленных репатриантов. У кого нет крыши над головой, те идут к ней.
Два раза выйдет замуж. Два раза потеряет ребенка.
С первым мужем они познакомятся на факультете сельского хозяйства. Зофья, староста курса, опекает растерянного студента, тоже выходца с Кресов. Помогает ему закончить учебу, затем написать диссертацию. Однако муж становится членом труппы Вроцлавского оперного театра. Танцует он прекрасно, но грубоват и кричит на жену. Поэтому Зофья собирает чемодан, с которым он к ней пришел, и выставляет его за дверь.
Она переезжает в Варшаву, работает в газете «Громада — рольник польский». В 1981 году выходит на пенсию, знакомится со вторым мужем и вместе с ним возвращается к матери во Вроцлав.

 

«Отче наш» кириллицей
Первый успех Зофьи в деле репатриации — это Валерий Немировский, молодой поляк из Казахстана, которого она встретила под Пясечно в 1992 году. Золотые руки и листочек с молитвой «Отче наш», которую бабушка написала ему по-польски русскими буквами. Валерия взял на работу хозяин автосервиса, но жить парню было негде.
Зофья: «В это время мой муж лечился от рака (он умер в том же 1992 году), а мать во Вроцлаве готовилась к операции. Я пустила Валерия в свою квартиру в Хыличках, под Варшавой, а сама уехала в Нижнюю Силезию. С этим парнем я была знакома два дня, могло случиться и так, что мне некуда было бы возвращаться. Но когда я приехала через два месяца, в прибранной квартире меня ждали Валерий, его друг из Казахстана — Александр, мешок собранных орехов и горячая еда на столе».
На зиму Валерий возвращается в Казахстан, а Зофья привлекает к решению вопроса о его репатриации польский «Союз сибиряков». Она выступает по радио и призывает помочь репатриантам. На радио звонят две женщины. Людомира Завадская и ее дочь, обе из Легионова. Они покупают для одной из семей трехкомнатную квартиру.
В 1996 году Валерий снова приезжает в Польшу, теперь уже для того, чтобы подыскать жилье для всей своей семьи. Валерия, его бабушку и дядю вновь приютит в Хыличках Зофья. Его сестру Валентину с мужем и двумя детьми приглашает гмина города Прушков. Она дарит им две комнаты с кухней. Семья переезжает в Польшу в 1998 году.
Из Казахстана на имя Зофьи хлынет поток писем. На русском языке, но каждое начинается со слов «Нех бендзе похвалёны»*. Поляки и потомки поляков пишут, что хотят вернуться на родину. Собирают документы о своем происхождении, депортации и реабилитации.

 

Букварь
Ян Шкорупинский из «Кресувки» рассказывает, как сложно было получить репатриационную визу: «Мы два года собирали документы, чтобы доказать свое польское происхождение. Его еще нужно было добыть из русских архивов: что мы были сосланы, затем реабилитированы. Все перевести и нотариально заверить. Ближайшая контора в Новосибирске, две тысячи километров от дома. Польские консульства есть только в Москве, Петербурге и Иркутске. От нас до Иркутска — тысяча километров. Это ближе всего. Консул жил в гостинице. Звали его Станислав Сокул, я помню, что это был хороший человек. Нам пришлось сдавать ему экзамен по польскому языку. Не знаешь языка — не поедешь. Родители разговаривали с нами по-польски, молитвы я знал, мама учила меня читать книги. Я раздобыл польский букварь, и мы с женой по нему занимались. Люба много писала, у меня же лучше получалось говорить. Когда мы приехали, консул помог жене снять шубу, у нее глаза от удивления на лоб полезли. Никогда раньше она не встречала таких любезных чиновников. Потом консул велел мне что-то переписать, я подсунул листок жене, а сам стал с ним разговаривать. Она писала, я его отвлекал. Так мы и сдали экзамен.
Следующий документ — справка о несудимости. Из МВД в Москве (три с половиной тысячи километров) или из Иркутска. Мы опять поехали в Иркутск. «О, это будет стоить полторы тысячи рублей», — сказал нам чиновник в министерстве. Тогда это было около пятисот злотых. Я согласился. В Иркутске мы собирались заодно купить мяса на зиму. У нас его достать было нельзя. Накопили денег. Я подумал: «На остальное купим мясо». Чиновник позвал какую-то сотрудницу: «Выпиши квитанцию». Мы ждали почти час. Наконец она напечатала на пишущей машинке, что в качестве добровольной помощи МВД мы передаем им четыре с половиной тысячи рублей. Я потерял дар речи. «Ведь майор говорил, что полторы тысячи!». «Так это за одного члена семьи», — возразила она. Мы ехали с младшим сыном, делать было нечего. Остались мы без мяса.
Чтобы получить загранпаспорт, нам пришлось выписаться из квартиры в Усть-Илимске, а потом ее продать. В пересчете на польские злотые мы продали трехкомнатную квартиру за двадцать шесть тысяч. Перевод документов в Новосибирске тоже обошелся в копеечку. И нотариус. Визу получать — пришлось ехать за три с половиной тысячи километров в Москву. А потом еще собирать деньги на дорогу в Польшу. Ехали мы сюда семь с половиной суток».

 

Памятник сибирским ссыльным
В 1998 году однокурсница Зофьи по лицею уговаривает ее написать во вроцлавское отделение Всепольской ассоциации кредиторов Государственного казначейства из пограничных регионов, которое в это время ходатайствует о получении территории бывших советских казарм. Мать Зофьи находит документы, подтверждающие право на собственность на Волыни и дает дочери доверенность. Компенсацию они получают очень быстро, в том же году. Сорок квартир. Мать с дочерью решают все отдать возвращающимся с Востока полякам.
Зофья: «У меня была пенсия, я решила, что этого достаточно. Зачем мне, старухе, деньги? Счастья они не приносят. Семья — самая большая ценность, а большая семья — это настоящий клад. В Казахстане остались как раз такие многочисленные кланы поляков. Я знаю Казахстан и знаю, чего стоит там человеческая жизнь. Я сделала для репатриантов то, что должна была сделать для них родина».
История «Кресувки» началась в 1999 году, Зофье было семьдесят три года. «Два раза в месяц я ездила в Варшаву, в отдел по делам репатриации, решать вопросы, связанные с возвращением польских семей из Казахстана. Главная проблема — виза. Ее можно получить только при наличии всех документов, квартиры и работы. Квартиру я давала, работу помогала найти, но все равно чиновники создавали препятствия. От меня любезно отделывались. Например, когда госпожа президент Европейского союза полонийных организаций Хелена Мизиняк спросила у чиновников в МВД, кто такая Зофья Мертенс, ей ответили: «сумасшедшая, но безвредная старуха».
9 ноября 2000 года вступает в силу новый закон, согласно которому частные лица больше не могут приглашать репатриантов. Это могут делать только гмины. Но мать Зофьи еще успевает послать приглашения выбранным Зофьей семьям ссыльных. Через год ее не станет. «Я выбирала тех, — объясняет Зофья, — кто живет в северном Казахстане, потому что там очень тяжелые условия. И по профессиям: строители, механики, шоферы, чтобы можно было найти работу в районе Болеславца. «Кресувка» — это семьсот квартир, здесь могут жить три-четыре тысячи человек и нужны разные специалисты. Понятно, что ни у кого из репатриантов не хватит денег даже на ремонт. Каждому придется многое делать самому. У кого есть профессия, тому повезло».
Зофья теперь все организует сама. На нижнесилезских строительных ярмарках ведет переговоры с сотнями фирм, рассылает письма с просьбой помочь репатриантам. Но помощь фирм и других благотворителей не превышает десяти тысяч злотых. Когда Зофья просит вроцлавское отделение «Союза сибиряков» организовать разовый сбор пожертвований для репатриантов (каждый «сибиряк» получает двести злотых ветеранской надбавки, а некоторые также военную пенсию — несколько сот злотых), слышит в ответ, что это невозможно. Зато руководство отделения предлагает Зофье продать полученную компенсацию и отдать средства на памятник сибирским ссыльным. Зофья дает двадцать злотых на памятник и выходит из «Союза».
В какой-то момент другие члены Всепольской ассоциации кредиторов Государственного казначейства из пограничных регионов поговаривают о том, что по примеру Зофьи отдадут репатриантам в «Кресувке» несколько квартир. Но потом быстро все распродают, задешево и в таком состоянии, что жить там все равно невозможно.
Зофью обнадеживает один из банков, пообещав дать несколько десятков тысяч злотых на ремонт крыши. Не дожидаясь письменного подтверждения, Зофья в кредит берет на оптовом рынке в Легнице материалы и в марте 2000 года начинает ремонт. «В банке, однако, прошла какая-то реорганизация, и вместо обещанных нескольких десятков тысяч я получила всего три. Кредит пришлось выплачивать из собственной пенсии, на мамину мы жили. Я впервые в жизни осталась без гроша и с долгами. Я всегда жила по средствам, поэтому было особенно тяжело. На сегодняшний день, к счастью, я полностью рассчиталась с банком, но это поглотило все наши сбережения». — рассказывает Зофья.

 

Никому вы не нужны
Весной 2000 года, когда в «Кресувке» еще не было ни воды, ни света, ни людей, туда вселилась молодая пара из Казахстана.
Зофья: «Я всех предупреждала в письмах: никто вас тут не ждет, никому вы не нужны, рассчитывать придется только на себя. К тому же вас станут называть «русскими»».
Через два месяца закончился ремонт первой крыши. «Будете мне передачи в тюрьму носить, если я не справлюсь со всеми финансовыми обязательствами», — шутит Зофья.
На ремонт двух оставшихся крыш, водопровод и канализацию дает деньги Горно-химический комбинат. Ремонт помогает закончить варшавский фонд «Клуб 500». Оптовики разрешают выплачивать деньги постепенно, без процентов. Банк «Западный ВБК» дает семнадцать тысяч.
Семья Шкорупинских, которая приезжает в 2001 году, получает от Зофьи две квартиры: одну для себя, другую для детей. В 2004 году прибывают еще семьи. Кланы Колодзинских, Донкинов, Рудковских. Польское государство дает им по восемь, а потом по десять тысяч злотых на обустройство и ремонт.
Ян Шкорупинский: «Мы все делали своими руками: электрика, подвесные потолки, утепление стен, покраска, полы, я даже камин сложил — впервые в жизни. Еще я вычистил в «Кресувке» десять труб. В Сибири нас приучили хорошо работать. Эксплуатировали людей по максимуму. В России как говорили — даешь пятилетку за четыре года».
Сначала Зофья подписывает с семьями договоры на безвозмездное предоставление жилья. Потом вручает им нотариальные акты собственности. После смерти матери в 2001 году ей пришлось приостановить этот процесс, чтобы вступить в права наследства. «Всего я поселила в «Кресувке» сорок семей, — радуется она. — Не всех из моего списка удалось сюда привезти. Некоторые получили приглашения от гмин, но я не могу узнать, где они сейчас — защита личных данных. Я бы очень хотела знать, как сложились в Польше их судьбы. Кое-кто написал, что очень благодарен мне за то, что я дала надежду, и вообще за все, что я сделала, просто у них появилась возможность уехать в другую гмину. И они согласились».
Ян Шкорупинский: «Мне так хорошо живется, что я, наверное, самый счастливый человек в Польше. Тут жизнь спокойная. У нас хорошие «сибирские» пенсии — около полутора тысяч злотых. Больше всего не хватает детей и внуков. Здесь сложно найти работу. Сын уехал в Англию, младшая дочь с мужем и детьми живет в Варшаве. Старшая — осталась в Новосибирске».

 

А кто без греха?
Были и такие, кто захотел урвать побольше. Вроде Василя, который едва здоровается, потому что Зофья дала ему две квартиры, а не три.
Другая репатриантка получила квартиры одновременно от Зофьи и от одной из гмин. Она собиралась привезти родственников. Но не привезла, а квартиру в «Кресувке» выставила на продажу. Зофья ей написала. Репатриантка ответила, что разводится с мужем. «Бессовестная и жадная, — жалуется Зофья. — Я ничего не смогла сделать. Суд она выиграла».
Некоторые семьи друг с другом не разговаривают. Еще они не любят СМИ. Не хотят, чтобы журналисты совали нос в их жизнь.
Зофья: «Репатрианты очень недружно живут, не хотят вместе работать. Может, то, что они росли среди насилия, сделало их такими? Но это не воры, не пьяницы, не проходимцы, все живут более или менее честно. Может, за кем-то и водятся какие-то грешки, а кто из нас без греха?»
Зофья раздала все, что у нее было, и закрыла кадастровые дела. Говорит, что после возвращения из Казахстана для нее нет сложных проблем. Тамошняя нехватка всего, в чем нуждается большинство людей, чтобы жить нормально, оказалась для нее даром. Она помогла Зофье увидеть другое измерение жизни: «Не знаю, кем бы я стала, если бы не тот урок выживания. Сегодня люди готовы убить друг друга за несколько злотых, хотят все больше и больше, а ведь с собой на тот свет ничего не возьмешь. Мы рождаемся и умираем голыми».
Зофья основала Нижнесилезское общество для репатриантов «Рука помощи», поскольку, как она утверждает, Польша по-прежнему о них не думает: «Теперь дело за молодыми».
Ведь в «Кресувке» все еще пустуют почти двести квартир. Членам Всепольской ассоциации кредиторов Государственного казначейства из пограничных регионов не все удалось продать. По примеру Зофьи их могли бы выкупить частные лица для репатриантов. Например, для поляков с Донбасса, которых польское государство хочет оттуда забрать.
Зофья продолжает покупать на свою пенсию книги — хочет организовать в «Кресувке» библиотеку. Для этой цели она передала гмине два помещения (во втором находится клуб).
В ее квартире по-прежнему хранится множество вещей. Например, книжные стеллажи, оставшиеся после ликвидации городской библиотеки.
Нет. В Бога она не верит. «Хватит того, что мои подопечные заботятся о спасении моей души. Молятся за меня», — смеется она.
Но в бумажнике она обнаружила документ о соборовании: «Когда я лежала в больнице, в коме, и врачи не были уверены, что им удастся вернуть меня с того света, мои репатрианты решили, что следует спасать мою душу, и привели ксендза. У меня даже медальон есть. Я не думаю, существует Бог или нет. Это не мое дело. Я знаю, как мне жить на земле по-человечески. А в вечную жизнь я верю, о да! Потому что на мне вырастет трава, и старуха превратится в прекрасный цветок».

 

Репатриация
Из доклада Высшей контрольной палаты следует, что результаты репатриации в Польше не слишком впечатляют. В последние годы в рамках репатриации на родину возвращается не более двухсот человек в год, а период ожидания занимает более десяти лет.
Согласно закону 2000 г., на репатриацию имеют право лишь лица польского происхождения, проживающие в местах ссылок и депортаций, то есть в азиатской части бывшего СССР. Репатриация не охватывает территорию Украины, Белоруссии и Литвы, где также имеются большие скопления поляков. Для репатриации необходимо, чтобы один из родителей или бабушек-дедушек, или все прадедушки-прабабушки были польской национальности, необходимо также доказать свою связь с польской культурой и народом.

 

Если бы каждая гмина…
В 2009-2013 гг. лишь в 57 гминах (из 1 645 обследованных) поселились репатрианты. Высшая контрольная палата заявляет, что необходимо срочно внести изменения в закон о репатриации, чтобы все те, кому обещана репатриационная виза (в одном только Казахстане это почти две с половиной тысячи человек), смогли наконец переехать в Польшу.
В прошлом году центральный бюджет предназначил для этих целей девять миллионов злотых. Если бы каждая гмина приняла одного репатрианта, Польша в кратчайшие сроки выполнила бы свои обязательства перед этими людьми.