ИНОСТРАНКА В СОБСТВЕННОЙ СТРАНЕ

«Все творчество заключается в том, чтобы понять, что я имею в виду»; «собственно, я пишу для себя»; «писать — это моя жизненная функция, так же, как дышать, спать, говорить»; «в моем творчестве меня по-настоящему интересуют только люди». Эти цитаты из интервью, которые Мария Кунцевич охотно давала после выхода в свет скандального «Завета с ребенком», недвусмысленно указывают на центральную проблему ее творчества — борьбу с собственными семейными демонами, которую читатель может наблюдать, хотя его присутствие вовсе не обязательно. Ибо тема, которую непрестанно разрабатывала одна из самых выдающихся польских писательниц ХХ века, — это семья, семейные отношения, материнство, любовь.

Бросим взгляд на ее биографию: дочь скрипачки и директора средних школ родом из мелкой шляхты; дипломированная гувернантка, изучавшая французскую литературу в Нанси и польскую филологию в Варшаве, дебютировавшая в студенческом журнале «Pro arte et studio» — инкубаторе лучших польских поэтов и прозаиков межвоенного периода; переводчица министерства иностранных дел на Парижской мирной конференции 1919 г., студентка консерваторий в Париже и Варшаве, которая в конце концов бросила карьеру певицы ради литературы, — на ее примере можно проследить судьбу польской интеллигенции первых десятилетий ХХ века. Эта интеллигенция еще помнила о своих шляхетских корнях, которые она рассматривала как долг перед обществом, но уже сознавала, что ее удел — отчуждение от природы и земли, уход в культуру и необходимость жить умственным трудом — новым и единственным источником доходов. Если наложить на это образ женщины, которая воспользовалась недавно обретенным правом на высшее образование, но в качестве основной выбрала профессию гувернантки, затем певицы и только после тридцати лет — писательницы (раньше эта профессия была исключительно мужской), то мы получим полное представление о Марии Кунцевич.

Ничего удивительного, что рассказы и повести, написанные в межвоенный период (прежде всего «Завет с ребенком», «Лицо мужчины» и «Иностранка»), представляют собой описание интимных переживаний образованной женщины, привязанной к мысли о собственной самостоятельности, но сталкивающейся с проблемами женской и мужской плоти, эротической страсти, брака, травмы родов и материнства. «Завет с ребенком» особенно сильно затронул больной вопрос польской культуры на пороге независимости. С одной стороны, этот рассказ стал ответом на брошенный С.Жеромским еще до 1915 г. призыв писать не о проблемах поляка, но о проблемах человека: о страсти, безумии, жажде власти, патологиях, — что должно было обратить внимание европейского читателя на польскую литературу, прежде занимавшуюся исключительно общественно-национальной тематикой; с другой стороны, он подтверждал, с каким трудом воспринимается это новое творчество, освобожденное от службы национальной идее. Публикация рассказа на страницах респектабельного женского журнала «Блющ» («Плющ») закончилась расколом в редакции из-за волны писем от возмущенных читательниц, которые сочли роды и опыт материнства темами неприличными и постыдными, граничащими с порнографией. Возмущение вызвали натуралистические и экспрессионистские метафоры, использованные при описании того, что раньше функционировало в польской литературе как «священный долг», выполняемый чистой «женщиной-ангелом», чуть ли не лишенной плоти.

Самым крупным успехом Кунцевич стала повесть «Иностранка», признанная ее лучшей книгой (что отражает число переводов на иностранные языки), хотя сама она больше ценила повесть «Лесник», основанную на биографии ее отца — так же, как «Иностранка» была свободным переложением биографии матери. Мать, женщина с тяжелым характером, несостоявшаяся в искусстве (из-за ошибок, допущенных в процессе ее музыкального образования, в результате чего она не смогла проявить свой талант) и в личной жизни, оказала огромное влияние на жизнь Кунцевич. В интервью писательница неоднократно признавалась, что она не в состоянии определить, в какой степени развитие ее писательского таланта вытекало из желания осуществить миф матери, а в какой — из глубокого восприятия евангельской притчи о зарытых талантах. Мать, материнство, семейные узы — все эти естественные и в то же время болезненно запутанные явления постоянно присутствуют в прозе Кунцевич в различных конфигурациях: соперничество и солидарность между матерью и дочерью, границы познания близкого человека — например, мужа или сына, восприятие собственного ребенка как кого-то чужого. В конденсированный форме эти темы вернулись в послевоенный период — в частности, в «Тристане-1946».

Благодаря своему юмору, тонкой иронии и деликатности в описании чувств особое место в творчестве Кунцевич занимает сборник рассказов «Две луны», написанный под впечатлением первого посещения писательницей Казимежа-на-Висле, где она решила построить дом, вновь отданный ей после возвращения из эмиграции в 1962 году. Рассказы построены по принципу контраста двух слоев общества: художников и писателей, приезжающих в городок на летний отдых, и бедных местных жителей. Эти две среды так отличаются друг от друга, что, кажется, невозможно, чтобы им светила одна и та же луна, чтобы они жили под одним небом.

В число главных произведений Кунцевич, опубликованных в межвоенный период, входят «Завет с ребенком» (1927), «Лицо мужчины» (1928), «Две луны» (1933), «Иностранка» (1935), радионовеллы «Будни семьи Ковальских» (1938) и «Ковальские нашлись» (1938), а также серия репортажей из Палестины «Город Ирода. Палестинские записки» (1939). Проблемам войны и жизни поляков на чужбине посвящены дневник событий 1939 г. «Ключи» (1943), повести «Заговор отсутствующих» (1946) и «Оливковая роща» (1961), представляющие действительность с точки зрения ребенка, а также новая интерпретация мифа о Тристане и Изольде под названием «Тристан-1946» (1967). Однако больше всего сама писательница ценила повесть «Лесник» (1952), где она обличала литературную традицию, описывавшую влияние истории на формирование характера и патриотических чувств, и подвергала сомнению очевидность таких понятий, как польское самосознание, народ, родина. Автобиографичность, которой насыщены все ее произведения, еще более усилилась в триптихе эссе «Фантомы» (1971), «Природа» (1975) и «Диапозитивы» (1979), в котором писательница вновь вернулась к сложной истории собственной семьи. Свою последнюю книгу «Письма к Ежи» (1988) она посвятила умершему мужу. Плодом ее литературных интересов стали антологии современной литературы «The Modern Polish Prose» (1945) и «The Modern Polish Mind» (1962), а также книга о С.Пшибышевском «Fantasia alla polacca» (1979).