Другая Россия Герцена

Открыв великолепно написанную биографию Александра Герцена, вышедшую из-под пера Виктории Сливовской, я сначала непроизвольно заглянул в список персоналий в поисках Ежи Гедройца. И хотя я его там, разумеется, не нашел, сам этот жест должен быть понятен каждому, кто знает историю парижской «Культуры»: Редактор неоднократно подчеркивал роль, которую в истории появления этого журнала польской эмиграции сыграло знакомство Гедройца с «Колоколом». Он не раз писал об этом, в частности, в письме к Ежи Стемповскому в 1956 году: «Мое стремление сделать так, чтобы „Культура” стала чем-то вроде герценовского „Колокола”, не представляется мне мегаломанией». Значение этой фразы более глубоко, чем может показаться на первый взгляд: дело было не в том, чтобы воспринимать «Колокол» в качестве образца подобного журнала, и даже не в позиции, которую занял русский писатель в отношении Польши и поляков, особенно во время Январского восстания 1863 года, столкнувшись с резким осуждением своих вчерашних читателей, находившихся в плену стереотипов о польских соседях. Гедройц, вместе с Густавом Херлингом-Грудзинским и Юзефом Чапским принадлежавший к среде польских эмигрантов, искавших «другую Россию», отличную от той, которую знало большинство их соотечественников, и тоже боровшийся со стереотипами, поступал в каком-то смысле по примеру Герцена. Здесь стоит заметить, что почти одновременно с создателем «Колокола» с очень интересным и довольно новаторским, лестным для поляков анализом их общественно-политических притязаний выступил выдающийся немецкий историк, один из самых глубоких знатоков Древнего Рима Фердинанд Грегоровиус в работе «Идея полонизма».
Герцен, как увлекательно рассказывает Сливовская, заработал себе громкое имя еще в России, которую ему, с огромным трудом выхлопотав паспорт, пришлось покинуть в 1847 году, чтобы на Западе стать одним из самых активных участников общественно-политического брожения – как революционного, так и просто нацеленного на радикальные социальные перемены. Автор биографии не только рассказывает о взаимоотношениях Герцена с европейскими революционными кругами, но прежде всего, подтверждая свои слова многочисленными свидетельствами и документами, показывает своего героя как талантливого аналитика окружающих его реалий «Весны народов». Однако при этом (и в книге это отражено достаточно выразительно) Герцен оказывается человеком, пребывающим в пространстве между «старым» и «новым» миром, между разлагающимся Западом и пробуждающимся, обновляющимся Востоком. Сливовская пишет: «Герцен окончательно распрощался со своей верой в Европу. (...) И неизбежно возникает вопрос: как в таком состоянии духа Герцен мог принять решение навсегда – поскольку ничто вокруг не указывало на грядущие изменения – остаться в эмиграции, в Европе, в чью социальную жизнеспособность он не верил, вдали от России, которая, как он тогда думал, должна принести миру избавление, дав ему возможность перейти к социалистическим отношениям на основе института сельской общины?». В контексте социальной философии Герцена этот вопрос совершенно закономерен. Ведь если будущим человечества должна стать Россия, молодая, не испорченная индустриализацией и прочно держащаяся за свою крестьянскую идентичность, то остаться на Западе значило оказаться вдалеке от этих живительных сил. Но такое поведение объяснимо: «Чтобы все-таки выполнить свою миссию, – подчеркивает Сливовская, говоря о взглядах своего героя, – Россия должна сначала освободиться от ненавистного, со всех сторон чуждого ей самодержавия, от севшей ей на голову немецкой бюрократии, которой верховодит „царь – русский немец”, от правительства, не понимающего исторической миссии русского народа, заключающейся в объединении славянских народов и утверждении нового социального порядка».
Решение об эмиграции было вызвано несколькими причинами; факторами, существенно облегчившими его принятие, были, безусловно, материальная обеспеченность Герцена, а также хорошее знание иностранных языков – наш герой опубликовал в западной прессе немало важных с его точки зрения эссе, в которых хотел представить читающей публике Россию, существенно отличающуюся от той, чей образ закрепился на Западе благодаря различным стереотипам. Важно было и то, что в Европе писатель оказался свободен от давления царской цензуры и мог свободно обращаться к соотечественникам на родном языке, тем самым пытаясь влиять на ход интеллектуальной дискусии в стране. Многие свидетельства действительно подтверждают живое влияние Герцена на состояние умов русской интеллигенции, в том числе на власть предержащих.
Можно спорить, насколько обосновано решение Сливовской сделать «польский вопрос» одной из главных проблем, занимавшей Герцена. Без сомнения, такой ход во многом связан с тем, что во второй половие XIX века, когда на Западе возникали и оформлялись очертания современных национальных суверенных государств, к примеру, Италии, проблема стран Центральной и Восточной Европы, находящихся под чужим владычеством, была такой же серьезной, как и социальные вопросы (достаточно вспомнить, что в то время из всех славянских стран независимыми были только Россия и... Черногория), поэтому всякий раз, когда вспыхивала борьба поляков за свою свободу, эта тема не сходила с уст в близких Герцену кругах. Сливовская справедливо отмечает радикальность решений, предлагаемых русским писателем: «Он не избегал щекотливых вопросов, вызывающих извечные споры: будь то тема границ отдельных частей свободной федерации, на тот случай, если победит близкая его сердцу идея, либо вопрос границ самостоятельных государственных организмов, если бы его сценарий оказался невозможным. Он категорически возражал против принятия решений о принадлежности тех или иных территорий „без учета мнения населения”. Точно так же, как и Польша, правом самой определять свою судьбу должна обладать и Украина, а „если она не захочет быть ни польской, ни российской”, выход один: „Украину нужно признать страной свободной и независимой”». Нет ничего удивительного в том, что такая позиция была неприемлема для большинства его соотечественников, если даже спустя сто лет, в дни обретения Украиной независимости, другой выдающийся русский изгнанник, Иосиф Бродский, откликнулся на это событие стихотворением, которое трудно назвать поздравительным. С другой стороны, именно такая позиция должна была быть и на самом деле была одной из причин, по которой Герцен с его «Колоколом» стал такой важной точкой отсчета в деятельности Ежи Гедройца.
Впрочем, мне кажется, что именно благодаря такому лейтмотиву книга Виктории Сливовской может стать очень важной для довольно большой группы интересующихся этой проблематикой русских читателей. С одной стороны, перед нами прекрасно написанное, опирающееся на солидную документальную базу биографическое повествование, с другой – замечательный портрет русского человека, каким его хотели бы видеть многие поляки, стремящиеся к реальному диалогу с Россией, портрет одного из представителей той самой «другой России», которую искали такие люди, как Гедройц, Чапский, Стемповский и Помяновский, все те, кто находились в живом и глубоком диалоге с русской культурой и, без сомнения, оставили после себя довольно внушительный круг последователей.

 

Wiktoria Śliwowska, Aleksander Hercen, Wyd. Iskry, Warszawa 2017, s. 550