НЕИЗВЕСТНЫЙ ЭПИЗОД РАБОТЫ КОМИССИИ БУРДЕНКО

Прежде всего — мои извинения за то, что я выступаю не с докладом о завершенной работе, а с сообщением о работе начатой. Происходит это потому, во-первых, что всё еще очень труден доступ к тем архивам, которые нужны для выяснения этой темы. И, во-вторых, потому что мне важнее, чтобы человек, женщина, которую я начала искать, была найдена или хотя бы найдено было ее имя, чем чтобы это сделала я сама. Поэтому я буду благодарна коллегам за любые советы и соображения.

Все мы много думали и думаем о феномене покорения населения СССР идеологией тоталитаризма — культом Сталина. Я до сих пор помню страшные толпы людей на улицах и в залах, прославляющие отца народов и требующие смерти врагов народа. Конечно, не весь народ был полностью одурманен. Было немало людей, особенно среди интеллигенции, которые и при Сталине занимали позиции абсентеизма, жили как бы во внутренней эмиграции. Но постепенно выявляются и имена тех, кто отваживался активно противостоять, несмотря на страшную нависавшую над ними за это опасность. Наш долг — разыскать такие случаи, назвать имена этих людей, рассказать о них, об их судьбах, воздать им должное.

Этим летом я прочла работу, которая сейчас сдана в производство и в ближайшее время должна выйти в Израиле. Автор этой работы Федор Миронович Лясс — известный медик, профессор, доктор медицинских наук, недавно переехавший в Израиль. Название его работы — «Последний политический процесс Сталина».

По существу речь в этой работе идет о двух процессах — Еврейского Антифашистского комитета (из-за героического противостояния пытаемых подследственных этот процесс так и не удалось сделать открытым и показательным) и «врачей» (он был назначен на 5 и 6 марта 1953 г. и не состоялся из-за того, что Сталин испустил дух).

Работа Лясса — это научный анализ материала и воспоминания автора. Его мать, Евгения Федоровна Лившиц, была врачом-педиатром и работала в лечебно-санитарном управлении Кремля. Она лечила детей и внуков высших руководителей советского правительства и ЦК. Среди ее пациентов были дети и внуки Сталина, Молотова, Кагановича, Микояна, Орджоникидзе. Арестована она была на несколько месяцев раньше, чем другие известные медики, проходившие по «делу врачей», — 4 июня 1952 года. Ей в этом процессе предназначалась роль «обличителя» — та роль, которую сыграла потом небезызвестная Лидия Тимашук. Конечно, было бы гораздо эффектней, если бы своих коллег обвиняла еврейская женщина. Но это не удалось. Несмотря на все мучения Евгения Федоровна не дала нужных КГБ показаний на своих коллег, а в августе, после двух месяцев истязаний, она, не выдержав непрерывного давления, совершила попытку самоубийства. Она повесилась на спинке кровати в своей тюремной одиночной камере на Лубянке. В последний момент ее успели спасти. Она на время потеряла зрение, у нее была нарушена речь, наступила тяжелейшая депрессия. В таком состоянии даже следователи КГБ не могли продолжать «следственный процесс», и ее поместили для лечения и на экспертизу в печально известный Институт судебной психиатрии им. Сербского, где она пробыла с 18 августа по 19 сентября 1952 года.

Там ее признали психически здоровой и вменяемой. Хочу обратить внимание на то, что в те годы психотропные препараты с целью помутнения сознания инакомыслящих пациентов советской психиатрии еще не применялись. Сознание Евгении Федоровны было ясным. Самого термина «инакомыслие» в Советском Союзе тогда еще не существовало, поскольку признавалось «морально-политическое единство советского народа». Но длительное, бессрочное содержание неугодных в психиатрических больницах уже применялось.

Здесь, в Институте Сербского, в августе 1952 г. у Евгении Федоровны и произошла встреча, рассказу о которой я вынуждена была предпослать столь длинную преамбулу.

Как сказано в работе Лясса, Евгения Федоровна окольными путями сообщила семье, что ей стало лучше, но «она боится, что ей поставят диагноз шизофрении и отправят на „вечную койку”... Чем была вызвана эта боязнь матери, она рассказала мне по выходе из тюрьмы. Там, в институте Сербского, на прогулке она познакомилась с женщиной, лежавшей на этом же отделении. История ее такова. Она, врач, судебный медик, была привлечена к работе в правительственной комиссии, возглавляемой главным хирургом Красной Армии Н.Н.Бурденко, по расследованию уничтожения польских офицеров в Катыни. Комиссия работала в 1944 году, и тогда эта женщина-врач на основании патолого-анатомического анализа эксгумированных трупов расстрелянных высказала свое мнение о том, что расстрелы были произведены не в 1941 году, как было указано в коммюнике и разглашено всему миру, а на два года раньше, в 1939 году. Из этого следовало недвусмысленно, кто был виновником трагедии. Эту женщину сразу же изъяли из правительственной комиссии и запрятали в психиатрическое учреждение на „вечную койку” с диагнозом шизофрения. К сожалению, я не знаю ни ее фамилии, ни имени, ни звания. А надо бы ее найти и воздать должное ее героизму, самоотверженности и профессиональной честности».

Эта встреча состоялась в августе 1952 года. Комиссия Бурденко работала в январе 1944 года. То есть прошло 8 с половиной лет! Пока мы не знаем, где была эта женщина все эти годы. Прочтя работу Ф.М.Лясса, я начала искать. Правда, я заранее понимала, что, скорее всего, документов не найду, так как такого рода заявления советские начальники тогда просто боялись фиксировать. Может быть, удастся найти свидетельство о последствиях этого заявления для его автора. Пока мои поиски заключались в том, что я перечла в архиве материалы комиссии Бурденко (а есть подневные и даже почасовые дневники ее работы), обращая особое внимание на деятельность экспертов, прочтя и рассмотрев все протоколы и альбомы, относящиеся к эксгумации.

Известно, что 13 января 1944 г. в Смоленск приехали пять экспертов — членов комиссии: Прозоровский, Смольяников, Семеновский, Швейкова, Выропаев. Эти пятеро — официальная судебно-медицинская комиссия специальной комиссии Бурденко. 18 января, после доклада главного эксперта Прозоровского комиссия Бурденко постановила увеличить число судебно-медицинских экспертов, чтобы можно было вскрывать до 400 трупов в день. Для этого были привлечены необходимые медицинские работники «из близ расположенных армий». 20 января Прозоровский доложил, что прибыли еще четыре врача (в их числе была одна женщина). Потом еще два. После этого неоднократно упоминается в протоколах и дневнике комиссии, что работают 12 врачей. «Двенадцать» — это пять официальных экспертов, шесть привлеченных военных врачей и еще один эксперт, на личности которого интересно остановиться. Фамилия его Зубков. В протоколах комиссии он выступает в двух качествах: и как эксперт, и как свидетель. Он — профессиональный судебно-медицинский эксперт, работавший до войны, остававшийся в Смоленске при немцах и побывавший в 1943 г. в Катыни на захоронении после немецкой эксгумации. В начале работы комиссии Бурденко он был привлечен ею как эксперт. В протоколах экспертиз говорится о его работе, о том, какие трупы он эксгумировал и исследовал и т.д. Так он работал почти неделю. (Всего же эксперты работали в Катынском лесу и Смоленске 12 дней). Но 20 января он дал подробные показания в качестве свидетеля. И после его показаний Бурденко заметил: «Я думаю, что мы допустили ошибку. Нужно было его вперед (так! — А.Г.) использовать как свидетеля, а потом допускать к работе». И аргументирует это тем, что Зубков знает о деле больше других свидетелей. Зубков продолжал работать как эксперт и после этого, что отражено в ежедневных рабочих судебно-медицинских протоколах. Но в заключительных актах упоминания о нем нет. А для нашей цели важно выяснить, что было с ним дальше. Это почти арифметическая задача. В протоколе от 20 января еще раз указано, что «работает 12 врачей». Легче всего считать, что это 5 официальных экспертов + 6 привлеченных военных врачей (вспомним, что в воспоминаниях Е.Ф.Лясса о нашей героине сказано, что «она была привлечена к работе в правительственной комиссии».) Итак, 5 официальных экспертов + 6 военных врачей + Зубков = 12. И тогда та, кого мы ищем, — старший лейтенант медицинской службы Пушкарева (ее инициалов, как и инициалов всех военных врачей нет нигде, только звания). Никто из военных врачей не подписывал заключительных актов — о них сказано: «при участии». Сделано ли это, чтобы не выделять отказницу, или так было положено по субординации — не знаю.

Но можно предположить и другой вариант решения нашей задачи. Швейкова — не врач, а судебный химик. Считал ли ее Прозоровский в числе двенадцати врачей, мы не знаем. Если нет, то, значит, был еще один врач (или еще одна женщина-врач?), вычеркнутый из протоколов. И считался ли Зубков, чье участие в заключительных актах не упоминается? И тогда это, может быть, и не Пушкарева, а какая-то другая женщина — «врач, судебный медик».

Выяснение этих загадок я начала. Так, мне пришло в голову посмотреть в архиве все бухгалтерские дела ЧГК. Очевидно, собственно у комиссии Бурденко своей бухгалтерии не было — она работала всего 2-3 недели. Значит, ее бухгалтерские дела были при ЧГК по немецким злодеяниям. Я думала, что смогу найти какие-то документы о содержании членов специальной комиссии, о каких-то выплатах, словом, еще какие-то имена. Но из всех дел описи 126 фонда 7021 Государственного архива России (опись №126 — бухгалтерия) сохранилось одно, касающееся расчетов с рядовыми сотрудниками самой ЧГК (машинистками, инспекторами, шоферами, работниками архива — не выше зам. зав. отделом). Остальные «не существуют», как мне письменно ответили в архиве.

Я написала запрос о военной судьбе Пушкаревой после января 1944 года. Запрос в Институт Сербского можно попытаться дать только тогда, когда будет точно известна фамилия женщины, лежавшей там. Как профессиональный историк я вполне отдаю себе отчет, что одного свидетельства очевидца и двух косвенных доказательств (1. военные врачи не подписывают актов; 2. в книге Лясса женщина, о которой идет речь, говорит о себе, что она была «привлечена» к работе в комиссии Бурденко, и это же слово — «привлеченные» военные врачи — упоминается в протоколах комиссии, чего не мог знать ни Ф.И.Лясс, ни тем более его мать) совершенно недостаточно. Надо искать дальше на тех путях, о которых я говорила выше, а возможно, и на других.

Анна Михайловна Гришина скончалась в 2000 году. Она была учредителем польской секции «Мемориала», действующей с осени 1988. Была в числе организаторов «Недели совести» в Варшаве в 1992 г., координировала архивные разыскания о поляках — жертвах ГУЛАГа. Ее статья о работе польской секции «Мемориала» была напечатана в «Новой Польше» (2000, №9). В апреле 2005 посмертно награждена кавалерским крестом ордена «За заслуги» Республики Польша.

Публикуемый текст был прочитан на конференции «В кругу Империи», организованной центром «Карта» в Подкове-Лесной в 1994 году. Это всего лишь набросок — тяжелая болезнь помешала автору продолжить работу над этой темой. Будем надеяться, что судьбы всех русских, связанные с разоблачением катынского преступления, станут предметом дальнейшего изучения.