ПРЕМИЯ ЧЕСЛАВА МИЛОША

Премия Чеслава Милоша (не имени Милоша!) учреждена в 1991 году. Ее должно было присуждать жюри в составе: Ян Юзеф Щепанский (председатель), Юлия Гартвиг, Яцек Бохенский, Владислав Терлецкий, Тадеуш Древновский.

Премию получили: в 1991 г. Александр Юревич за книгу «Лида», в 1992 м — Анджей Шмидт за сборник стихов «Скрипочки», в 1993 м — Анджей Калинин за книгу «И Бог о нас забыл».

В 1994 г. премия не присуждалась, так как жюри не смогло собраться. Члены жюри просили избавить их от слишком тяжкой обязанности. Поэтому выбор лауреатов взял на себя учредитель премии. В 1995 г. премию получила Иоанна Полляк за книгу «Думая об образах». Затем, так как я часто находился за границей, произошел перерыв в несколько лет.

В этом году я решил разделить премию (она составляет сейчас 10 тыс. злотых) между двумя поэтами, постоянными успехами которых в совершенствовании поэтического ремесла я давно восхищаюсь, — это Павел Марцинкевич и Яцек Подсядло. Воспользуюсь случаем выхода и рекламы двух книг этих поэтов, чтобы объявить, что я присудил им премию не за отдельные сборники и не за творчество в целом — это еще рано, — а за подлинность и поиски своей самобытности.

Обоснование

Хозяйство польской поэзии подвергается все новым потрясениям, вызванным спазматической историей страны и необходимостью усвоения стилей и образа мыслей, приходящих извне, главным образом с так называемого Запада. Эти два фактора действовали и в последнее десятилетие и в результате принесли своего рода кризис самобытности. Тиртейский образец утрачивался, а влияние западной массовой культуры выразилось нашествием возникшей в ее рамках поэзии, прежде всего американской.

В этих условиях такие названия, как «бунт», «варвары», «классики», «постмодернизм», следует считать слишком преходящими и мнимыми.

Подсядло и Марцинкевич в своих стихах искали ответа на вопрос: «Кто мы?» Искали в рамках языка, продолжая все традиции начиная от Кохановского, а экзистенциально — в том, чем их действительность отличается от действительности американских поэтов. Внимательно наблюдать и описывать мир: во время странствий по Польше у Подсядло или жизни в скопищах блочных домов у Марцинкевича, — вот в чем они нашли свою подлинность и оригинальность. Конкретность уберегает их от превращения поэзии в стилистические упражнения. Они очень разные, однако у них один и тот же человеческий пейзаж их страны, сформировавшийся главным образом во времена ПНР, и поэтому я не колеблясь назову их реалистическими поэтами. Из строф Марцинкевича к нам приходят завсегдатаи «Боцманского бара», приходит та из беседки на садовых участках, что говорила «трепеща бровями», «эти пуговки расстегаются» и путала Пруса с Прустом, Лешек со своим шурином, Михал М., инженер с генеалогией, Леон М., что вернулся из сибирского лагеря калекой, Гуть, который ходил на мессы в приход Ополе-Полдеревни. А у Подсядло мне сегодня важно, что он продолжил линию Стахуры и некоторого время был «культовым» поэтом, важны местности и лица, которые он собрал в своем бродяжничестве. Мы помним приозерные биваки, пахнущую дымом костра Лидку, присутствие Анны-Марии и игрушки Давида. Я мог бы произвести анализ стихосложения этих поэтов на фоне всей польской поэзии XIX и ХХ века, но это потребовало бы долгого цитирования. Во всяком случае, эти поэты опровергли мои опасения, что польская поэзия станет исключительно подражательной, — этим и обосновано присуждение премии.