О МИРОНЕ БЯЛОШЕВСКОМ

Он был поэтом, прозаиком, а также автором текстов для своего собственного, «частного» театра, который организовал вместе с несколькими друзьями у себя дома на Тарчинской улице в Варшаве. Потомственный варшавянин, родившийся в 1922 г., он прожил в этом городе всю войну, трагические дни восстания 1944 г., здесь окончил подпольный курс гимназии. Здесь после войны он год работал сортировщиком писем на почте, потом — в разных газетах журналистом. И здесь он писал стихи. Первый сборник «Вращение предметов» вышел в 1956 г., и тут же критика признала его явлением замечательным, поражающим богатством и смелостью поэтического преобразования языка.

Желая приблизить русского читателя к пониманию той роли, какую сыграл в польской поэзии Мирон Бялошевский, быть может, стоит сослаться на поэзию Велимира Хлебникова, хотя это явления разного порядка. В период, когда творил Хлебников, в Польше не было поэта, который считал бы своей программой создание «заумного языка». Следы увлечения Хлебниковым можно найти в футуристическом эпизоде Александра Вата (1900-1967) или в «Слопевнях» Юлиана Тувима (1894-1953), но в принципе в творчестве польского авангарда межвоенных лет победило направление, выдвинувшее лозунг рационального создания нового поэтического языка, опирающегося на отдаленную метафору и эллипсис (Тадеуш Пайпер, 1891-1969, Юлиан Пшибось, 1901-1970).

После II Мировой войны навязанные жесткие рамки так называемого социалистического реализма принесли нетерпимость к каким бы то ни было экспериментам в области поэтического языка. Даже модель крайнего языкового аскетизма, которую дал в своей поэзии Тадеуш Ружевич (р.1921), была в начале 50 х годов на грани приемлемого цензурой. Бялошевский был ровесником Ружевича, но именно из-за того, что поэзия языкового эксперимента решительно выходила за обязательный канон того времени, он дебютировал позднее, чем многие его ровесники, — тогда, когда корсет соцреализма был в Польше сначала ослаблен, а затем и вообще отброшен. Дебют Бялошевского совпал с дебютом других выдающихся поэтов, которым тогдашний краткий период либерализации — как в области политики, так и в области искусства — позволил развернуть крылья. Возникло несколько новых поэтических течений, среди которых особенно важную роль играло течение языкового эксперимента, иногда определяемое как «лингвистическая поэзия». Именно здесь Мирону Бялошевскому вскоре предстояло сыграть ведущую роль

В культурных кругах Варшавы (правда, довольно элитарных) Бялошевского как оригинального художника знали еще до книжного дебюта — как одного из создателей вышеупомянутого театра на Тарчинской. В те годы это стало событием, на фоне которого поэтический дебют был уже только подтверждением того, что на небосклоне польской литературы появился художник невероятно оригинальный, открывший в фольклоре предместий богатство языка и нравов, и в то же время философски мыслящий знаток искусства и проницательный наблюдатель реалий обыденной жизни послевоенной Варшавы, встающей из развалин.

Однако вторая книга — «Капризуальное исчисление» (1959) — открыла совершенно новую фазу в творчестве поэта. Фазу более важную, длившуюся значительно дольше — собственно говоря, до конца жизни Бялошевского, умершего в 1983 году. «Капризуальное исчисление», как и ряд следующих его сборников, — это осуществление новой поэтики, резко поразившей многих энтузиастов «Вращения предметов». Если в первой книге царствовало богатство метафорических конструкций, то в позднейших Бялошевский становится поэтом, сознательно использующим бедный, увечный язык, полный разговорных оборотов и прямо невнятных форм высказывания. Он по существу творил собственный язык — интуитивно, как и Хлебников. В этом была и очень личная, осознанно неуклюжая попытка описать мир вещей будничных, повседневных, банальных, обрывки обыденных диалогов с ближайшим окружением, обыденное прозябание — сначала среди развалин сожженной Варшавы, потом в ее новых, наскоро построенных блочных муравейниках, где зоркий взгляд поэта выслеживает и выражает этим нестандартным языком контуры новых межчеловеческих отношений и нового типа социальных связей, а также различные проявления неофициального, приватного. Кто-то назвал его стихи «поэзией рухляди».

В 1970 г. Бялошевский дебютировал как прозаик. И вновь — поразительный дебют. «Дневник Варшавского восстания», сугубо личный, написанный языком крайне индивидуальным, пунктирным и как бы увечным, — это единственный в своем роде документ. Сперва он вызвал протесты как попытка дегероизации восстания, ибо показывал его не с точки зрения шестнадцатилетних героев, бросавшихся с бутылками бензина под немецкие танки, а глазами гражданского населения, пытавшегося выжить в подвалах разрушенных домов и под сводами костелов. Но скоро «Дневник» был почти единогласно признан произведением, где лучше всего передана атмосфера неописуемого ужаса существования в руинах сражающегося города. Описание бесконечных часов в подвалах, блужданий из района в район, перехода по городской канализации, исхода после поражения восстания ни на миг не теряет черт живого и непосредственного повествования.

После «Дневника Варшавского восстания» Бялошевский опубликовал еще несколько книг прозы. Возникает впечатление, что работа над «Дневником» раскрыла в нем кладовые памяти, побудив как закрепить воспоминания юношеских лет, прожитых в старом варшавском доме, так и записывать текущую жизнь, встречи с людьми, разыгрывающиеся между ними сценки и произносимые диалоги. Об этом говорят сборники «Доносы действительности» (1973), «Шумы, склейки, полосы» (1976), «Распыл» (1980). Автобиографическая и репортажно-предметная основа прозы Бялошевского отчетлива и в книге «Инфаркт» (1977), где пребывание в больнице и санатории подано столь же нестандартно, как и варшавские и пригородные впечатления писателя. Бялошевский изумляет богатством наблюдений за обыденной жизнью своих «серых» героев и языковым новаторством в записях их разговоров, умеет внезарно блеснуть юмором, поразить неожиданностью ситуации. Посмертно изданный сборник стихотворений «Ого!» (1985) укрепляет в уверенности, что Бялошевский создал одну из оригинальнейших концепций современной «антипоэзии», то есть поэзии, которая пишется вопреки всяким традиционным правилам этого рода творчества и в то же время завораживает точностью определений, юмором и парадоксальными формулировками. Горстка не вошедших в «Ого!» поздних стихотворений поэта вместе с необычайно забавными записками в прозе о его последних путешествиях опубликована в посмертной книге «Обкартывая Европу. А А Америка. Последние стихи» (1988). За книгами стихов и прозы Бялошевского проступает чрезвычайно оригинальный образ автора, личность, которую отчасти может ощутить читатель его произведений, но которую невозможно охарактеризовать в рамках краткой заметки. Знавшие поэта, завсегдатаи его театрика на Тарчинской, многочисленные друзья, бывавшие у него в гостях, могли бы своими рассказами и анекдотами о Бялошевском заполнить не один живой том воспоминаний.