УРЛА, или БОЛЬШОЕ КИДАЛОВО

— Литературная критика рекламирует твой роман «Польско-русская война под бело-красным флагом» как урловый роман. Между тем, герой — просто наркодилер; если его что и отличает, то только язык. В связи с этим меня заинтересовала твоя медийная стратегия. Почему ты утверждаешь, что книга урловая, хотя это не так?

— Я никогда не пыталась присочинить к своей книге никакой теории, тем более что термин «урловость» довольно неконкретен и скользок. Издатель поместил его на обложке, чтобы клюнули СМИ. Я потом целыми страницами в газетах оправдывалась за то, что прозвучали слова: урла, цепочка, блочный район, общественная ситуация.

— Но ведь ты не протестовала! Ты отвечала на вопросы так, чтобы подтвердить это мнение. Тем самым ты подтвердила, что это запись ментальности урлы. Таким образом, ты стала игрушкой в руках СМИ. Тебе не кажется, что у тебя отобрали книгу?

— Для меня не имеет никакого значения, как эту книгу воспринимают. Я уже не контролирую того множества интерпретаций, которые появились. Да меня это, собственно, и не интересует, не для того я писала книгу, чтобы потом ее объяснять и клясться, что не сдула ее у Пшибышевского. Люди по-разному понимают мои мысли, вот и цепляют разные ярлыки. Но в целом меня «фотографируют» так, чтоб я уместилась в рубрике между «Мартин Светлицкий рекомендует» и «подростковый позор польской литературы», предпочтительно на фоне грязного блочного района, с мятой сигаретой в углу рта.

Не стану же я перебраниваться с журналистами, доказывая, что толщина газетной страницы — доли миллиметра, а я трехмерна, да еще и с душой посередке. У меня изначально небрежное отношение к моему медийному образу. Может быть, опасно небрежное. Образ живет своей жизнью, а я своей.

— Поэтому тебе должно быть важно, чтобы тебя не тянули туда, куда ты не хочешь. Речь идет об элементарном чувстве подлинности.

— Это не меня тянут, а мой медийный образ тянут. Для меня это не имеет особого значения, я родилась с такими параметрами, что и так не могу высказать того, что думаю и чувствую. Могу только написать.

Знаешь, мне 19 лет, а я написала книгу, которая стала объектом психопатического интереса СМИ, — это ситуация интеллектуально патологическая. У меня был выбор из двух стратегий: либо упорствовать в собственной интерпретации, либо позволить, чтобы книгу толковали на разные лады. Мне кажется, если б я сама провозгласила, что такое «Война...», я бы тоже тем самым замкнула ее в какие-то рамки. Я реагирую рефлекторно. Может, даже потому, что все это мне давно уже надоело и просто не хочется об этом думать.

— У меня такое впечатление, что твоя книга стала сенсацией, оттого что ощущался голод по новому имени, новому лицу, новой теме. Явление урлы довольно широко известно, поэтому внушать, будто «Масловская открыла новый мир», есть акт культурного лицемерия. Как ты себя чувствуешь, участвуя в спектакле фальши, ты, личность, борющаяся за подлинность?

— Конечно, я не открыла этот мир, самое большее — его освоила. Призналась в причастности к нему. Возможно, даже восхитилась им. Он фальшив, но фальшив без претензий. Никто не делает вид, что родился с искусственными ресницами и багровой физиономией. А скучающая публика рукоплещет, потому что было скучно и пусто, а тут такое тропическое открытие, джунгли, неизвестные дикие герои, почти звери. Из одного фальшивого мира я попала в другой, фальсифицированный вдвойне. Поначалу я была в ужасе, потом стала относиться к этому, как к очередному вызову.

Все смеются, и не знают, что Сильный — это они сами.

— Потому что люди не желают знать, кто они такие, ведь может оказаться, что они никто. Об этом, кстати, видимо, и говорит твоя книга, которая, по сути дела, — разговор о трудности обретения самосознания, рефлексия о том, из чего вылеплена человеческая личность.

— Конечно, герои дрожат от страха, что они — никто, и поэтому панически ищут для себя какое-то определение, ярлык. Декламируют фразы, которые запомнили из газет и сериалов. Меня интересовал определенный склад ума — ум порошковый, ум брикетированный, типа «залить кипятком и подождать две минуты».

Однако я не возвожу это представление в ранг общесоциального диагноза.

— Повествователь — молодой мужчина, но на самом-то деле это книга о девушках. Зачем тебе понадобилась мужская перспектива? У меня на этот счет своя мужицкая теория: повествователь, он же герой, — примитивный парень, такой, чтоб за него можно было спрятаться и за его счет сказать самые ужасные вещи о своих ровесницах.

— Да неужели? А вот феминистки ценят эту книгу. Я всегда говорю, что эта книга — не против женщин и не против мужчин, а против всех. Женская глупость, увиденная сквозь призму мужской глупости, то есть глупость двойная. Глупость имеет тенденцию множиться, это общечеловеческое качество. Повествователь-мужчина понадобился мне, чтобы показать общечеловеческую глупость.

— Сильный — не идиот, самое большее, он, может быть, немного сдвинут наркотиками. Его тип ассоциирования и мышления выдает в нем умного человека. А вот окружающие его девицы — явный продукт массовой культуры, куклы, слепленные из фильмов, теледисков и сериалов.

— Сильный кажется умнее, оттого что я приоткрыла его мыслительный процесс, наложив на него свои размышления о мире. А девушки кажутся такими дурами, потому что не живут своей жизнью, это персонажи, чье мышление воспринимается через призму сознания Сильного. Если бы повествовательницей была, к примеру, Анджела или Магда, то наверняка она тоже была бы склонна к несколько более разумному мышлению. Выбор пал на Сильного, вот он и перенял у меня малость ума.

— Почему ты написала книгу, направленную против своего пола?

— Книга в той же степени нацелена и в мужчин, вообще во всех. Читатель или читательница, усваивая образ мыслей Сильного, попросту начинает с ним себя отождествлять, и благодаря этому его гнусный склад ума как бы нейтрализуется, адаптируется, хотя он, несомненно, по-прежнему остается отвратительным.

— Ну, я не уверен. Сильный так отчетлив, поскольку амбивалентен: и хорош и плох, безнадежно глуп и удивительно рационален, другие подчинили его себе, но он отмежевывается от окружения. То же, впрочем, касается и Магды, которая также двойственна. Но остальные женские образы нарисованы одним жирным росчерком пера. А кроме того, на самом деле я не думаю, чтобы это была диатриба против женщин, скорее, ты объявила свою приватную войну лицемерию мира и людей. Думаю, это книга с двойным дном.

— Единственное, что я сказала до сих пор важного в разных интервью, — это то, что книга говорит о большом кидалове и обмане, что на каждом шагу мы имеем дело с какой-нибудь болезненно разросшейся неправдой.

Мои нынешние отношения со СМИ, о которых ты спрашивал, это очередное проявление кидалова. Иногда у меня даже возникает параноидальное впечатление, будто я просто всех обманула. Я пошутила, а люди купились. Все, над чем я издевалась, весь абсурд мира вернулся ко мне — вместе с очередными интервью, подсунутыми под нос микрофонами и торжественно-серьезными церемониями, только все возведено в квадрат и лучше замаскировано.

Если бы я отнеслась к тому, что сейчас вокруг меня творится, серьезно, а не как к очередному проявлению большого абсурда, это был бы конец, падение, мой личный, внутренний скандал. Но поскольку у меня есть чувство всеобщей и, собственно говоря, непредсказуемой пародийности, я все время удивляюсь. И это меня спасает.

— Масса университетских центров, библиотек и домов культуры еще будут тебя приглашать на авторские вечера, а ты не сможешь отказать и в какой-то момент станешь человеком, роль которого прежде только играла. Согласна ли ты вообще на эту роль?

— Ты говоришь о роли человека, при виде которого публика рукоплещет, а читатели задают вопросы, ожидая, что он откроет им смысл жизни и суть вещей?

Я с самого начала знала, что никогда не смогу эту роль хорошо сыграть. Я никогда не скрывала от публики, что мне особенно нечего ей сказать, а рукоплескания вгоняют меня в паранойю. Встречи с читателями — для меня всегда пытка, но иногда я на них езжу, потому что эта неприятность какая-то особенная. На этих встречах я острее всего чувствую, что вовсе я никакая не «польская писательница Дорота Масловская».

— Дорота, помнишь знаменитую фразу Флобера: «Мадам Бовари — это я»? Писатель — странное существо: создавая литературные персонажи, он пропускает их через себя. То есть те девушки, которых ты описываешь, они немножко ты. Значит ли это, что книга в какой-то мере направлена и против тебя?

— Писатель пропускает персонажей сквозь себя или, что хуже, пропускает себя сквозь персонажей. У меня нет сомнений, что все это родилось у меня в голове и героев я тоже в какой-то момент, видимо, по неосторожности в себе взрастила. Видимо, это какие-то мутированные, тайные варианты меня самой, это я законная владелица их слов и мыслей. Ужасно, что мир так сильно нас пронизывает. Надо отдавать себе отчет, насколько ты глупа.

— И ты отдаешь себе в этом отчет?

— Да, я чувствую, что я глупа. И смешна. Я не говорю: вы, а говорю: мы глупы и смешны.

— Внимательно и с удивлением я прочел твой текст, который осенью появился в «Газете выборчей» в рамках дискуссии о так называемом Поколении Никто. Внимательно, потому что он был написан трезво, а с удивлением — потому что его переполнял пессимизм. А ведь стоящая передо мной девушка только что выпустила бестселлер и с шумом входит в мир, который якобы не дает никаких перспектив...

— Я старалась показать проблему в том аспекте, что мы — поколение, которому не очень-то есть за что бороться, все подано нам на тарелочке. Другие люди впадают в дикую фрустрацию, потому что не получили того, что нам навязывают через силу. Дело не в том, куда ты попадешь, сдав на аттестат зрелости, — в гипермаркет или, с вышеупомянутым шумом, на подиум: наша жизнь будет сводиться к потреблению, на более высоком или более низком уровне. Мы наедимся. И ничего из этого не последует.

— Так чего вам нужно — войны или революции?

— Нам нужно нечто, за что мы будем бороться и против чего сможем выдвинуть свою армию: в молодых людях есть особый запас сил, предназначенный для того, чтобы оттолкнуть старшее поколение от штурвала. Эта сила либо вызревает, либо вся тратится на еду, которая приходит к нам сама. Другого противника я что-то пока не могу высмотреть. Если мы что-то сделаем или построим, то только из этого мусора, отходов и пластика, которыми нас кормят. Я считаю, что ситуация моего поколения — незавидная.

— Нет, я не хочу этой мартирологии пресыщения... Лучше расскажи мне, как ты работала над языком своей книги. На первый взгляд могло бы показаться, что это слэнг определенной среды. Однако каждый, кто записывал какие-нибудь высказывания вроде этого, знает, что это трансформация. Здесь нет живого языка...

— Я и не утверждала, что записала все это на магнитофон и переписала. Это правда, я этот язык не выдумала и не подслушала. Только вычленила некий его скелет и на нем, кстати из разных обломков и обрывков, построила что-то новое. В свою очередь, это я считаю большим достижением, речь звучит как бред, она полна парадоксов, абсурдна, повреждена, и в то же время содержательна.

Уже уловив законы, управляющие этим языком, я и сама переняла некоторые его неправильности и стала ими пользоваться повседневно. Сейчас я пишу разные мелкие куски прозы и замечаю, что такого типа «грамматико-стилистические искажения» использую уже неосознанно.

— Насколько «Война» — это фактографическая запись, а насколько фантазия на тему мира, который ты видела из-за оконного стекла, о котором тебе кто-то немножко рассказал?

— Хе-хе! Тебя смущают наркотики? Я ведь и так никогда не скажу в микрофон ни что «я принимала наркотики», ни что «я не принимала наркотиков», это было бы стыдно. Они — естественный, неотторжимый элемент мира, который я описала.

Есть вещи, которые лично меня коснулись, а потом на их основе я вырастила мир своей книги. Другие я видела вблизи и переживала больше, чем люди, которых они коснулись непосредственно. Меня всегда тянуло к такой среде и до сих пор тянет. Личное проникновение в этот мир было мне безусловно необходимо.

— Для чего оно было тебе необходимо?

— Чтобы оказаться внутри кого-то и за него думать.

— Подозреваю, что после выхода книги ты стала больной проблемой для своих родителей. Если даже мир «Войны…» это вымысел, они наверняка были взволнованы. Как эта книга повлияла на ваши отношения?

— Я восхищена тем, как родители отнеслись к «Войне». Догадываюсь, что им было нелегко и пришлось проявить немалую самоотверженность, чтобы, читая, плакать от смеха. Они оценили книгу в языковом отношении, хотя у нас дома никогда не звучали никакие бранные слова. «Все эти твои б... и х...», — говорит моя мама, будто я выращиваю каких-то отвратительных экзотических животных.

Однажды какая-то читательница сказала мне, что не хотела бы быть моей матерью. Сказала, что ее дочь моего возраста смотрит телевизор и шлифует пилкой ногти. И это лучше.

— В твоей прозе с огромной силой проявился грубый физиологизм. Взять хоть образ девушки, которая блюет камнями и оставляет за собой полосу менструальной крови буквально по всему Гданьску — на тротуарах, на мостовой, в автобусе, даже на брюках полицейского. Это довольно забавно, и в то же время ужасно неприятно. Таких средств не используют без причины. Поэтому я задаюсь вопросом: может быть, это какая-то форма реакции на неудовлетворенность тем, что женщинами манипулируют, сталкивают их в секс, биологию, плоть?..

— Это скорей неудовлетворенность тем, что из нынешнего мира совершенно вытеснена физиология — то есть полностью отрицается пот, запах, все проявления животного аспекта человеческого бытия. Но вытеснение вовсе не перечеркивает тему, она существует, прорывается сквозь какие-то извилистые щели. С одной стороны, телевидение эпатирует рекламой прокладок, с другой — жидкость в них голубая.

— Меня озадачил финал книги. Когда Сильный разбивает себе голову об стенку и появляется Масловская, «Война» меняет свой характер даже стилистически, становится похожа на прозу Конвицкого. А потом становится «книгой Апокалипсиса», и признаюсь, рассыпается в руках. Словно автор в конце решил доказать, что умеет играть и на других инструментах...

— Добавить последнюю часть — это была идея издателя, чтобы читатель знал, что язык Сильного — это вымысел, а не естественный язык автора. Не знаю, насколько хороша была идея, часть читателей восхищена, часть спрашивает, зачем и почему. Для меня это такое резюме «Войны» — написанное красивым языком.

— Как раз этого я как-то не заметил. Я обратил внимание, глядя на тебя по телевидению и читая с тобой интервью, что ты часто употребляешь слова «красота» и «сатана». В твоей книге их тоже очень много. В какой степени это просто фигура речи, а в какой — мучительное ощущение демоничности мира, ощущение, что ты соприкасаешься с какой-то чертовщиной?

— Этого действительно много — кажется, что я эпатирую инфантильным видением мира, это, наверно, какие-то остаточные явления детства, какое-то убеждение, что если копать и копать, то можно в какой-то момент докопаться до огня и красного сала, а добрые люди, в свою очередь, живут вместе с Богом на тучке небесной. У меня ведь пока только среднее образование, так что нет ничего удивительного в том, что свои метафизические прозрения я классифицирую очень просто, провокационно сама перед собой притворяюсь, что верю в эти понятия. У меня острое ощущение демонизма, высокий уровень тревожности.

— Перед нашим разговором я был на монтаже, на телевидении, там Павел Круликовский как раз монтировал какой-то материал с твоим участием. В нем ты бросила в камеру: «Это вы — ад!» Вы, то есть телевидение. Этот ад прочно обосновался на земле.

— Из-за вас я себя чувствую немного марионеткой. Телевидение, газеты — все это навалилось на меня с такой силой, будто меня посадили на карусель, которую невозможно выключить.

— Наверно, с этим все-таки можно что-то поделать. Конечно, трудно поселиться в Эдеме, но можно уехать в пустыню, как Ольга Станиславская или Рышард Капустинский, год не возвращаться к цивилизации и как-то там очиститься.

— (Решительно): Нет, нет! Надо входить в этот мир, ковыряться в нем, наблюдать. Так я это представляю.

— Забавное название «Польско-русская война под бело-красным флагом», по сути, скрывает в себе серьезный вопрос: напряжение между представлением о «Польше для поляков» и «Польше для пришельцев». Русские у тебя — это, конечно, русские, но они же немного и американцы, так, может быть, тут речь и о глобализации? За что и против чего ты выступаешь в этой книге?

— Меня не волнуют никакие проблемы этого типа, у меня нет никаких политических взглядов. Политика функционирует в моем романе только как набор абсурдных лозунгов — совокупность обрывков, услышанных по телевидению, или какого-то абсурдного бреда. Политика — это то, чего нет. Я писала, что вообще не в состоянии понять, из-за чего эти люди ссорятся и дерутся. Это для меня какая-то полная нелепость — Годо, которого все ожидают. Ведь на самом-то деле в моей книге никакой польско-русской войны нет, это коллективная галлюцинация, создающая у людей чувство общности. Это для них компенсаторная тема, потому что им просто не против чего бороться.

— Но это кабаре происходит на самом деле, и люди всерьез, а не в пьяном виде хватают друг друга за горло. Что еще хуже — от того, как у них это выйдет, будет зависеть наша жизнь, наше будущее.

— Мне кажется, из-за того, что делается в политике, ни один толковый человек не желает принимать в этом участия. Это слишком смешно и отвратительно!

— То есть — что должно за этим последовать?

— Большой взрыв. Это и есть польско-русская война.

Подготовили: Каролина Быковская,

Станислав Бересь