МОИ РУССКИЕ

Меня зовут Ян Тадеуш Станиславский. У меня два метафизических вопроса. Первый: почему великий реформатор русского и мирового театра Константин Сергеевич Алексеев взял себе псевдонимом мою фамилию?.. У него на выбор были тысячи, мог назвать себя Пушкиным, Мицкевичем — а он никак, Станиславский и Станиславский...

Второй вопрос задам позже, а о первом что ни думай, фактом остается, что впервые в Москве (1975 год) я оказался «по театральному делу»! Директор варшавского «Театра повшехного» [всеобщего] Зигмунт Хюбнер решил в рамках декады советской культуры сыграть вечер поэзии Евгения Евтушенко и поручил мне найти автора в Москве и договориться «о принципах».

Три дня ходил я на Котельническую набережную, звонил, пока наконец мы не встретились в гостинице «Россия». Быстро хлебнули шампанского на брудершафт и перешли к репертуару, т.е. к тем самым «принципам», ибо не все, что шло в Москве, могло пойти в Варшаве. Однажды я в этом уже убедился в Ленинграде, где нас, делегацию польских актеров, милейшая Цецилия Семеновна Андреева послала на сказку «Садко» в Ленинградский театр кукол. Мы были почти возмущены, но она смеялась: «Идите, идите, вам наверняка понравится!» Понравилось — это мало сказать. И дело было не в том, что у кукол все двигалось: глаза, рот, уши, — а в том, что такой ядовитой политической сатиры мы в Польше видом не видали! В антракте мы помчались к директорше с поздравлениями, а она говорит, что через месяц они должны быть в Варшаве! И мы с энтузиазмом говорим, что нагоним ей в зал самую лучшую публику, а директорша улыбнулась и говорит: «Но сказу «Садко» мы играть не будем?» — «Почему?» — А она еще шире улыбается: «Потому что был польский консул и сказал, что в Польше этого... не поймут».

У палки, разумеется, было два конца. Вот приезжает Женя в Варшаву. Мы играли в первой части его стихи по-польски, слегка отрежиссированные, а во второй части он сам выступал. Принимали его очень хорошо, можно сказать восторженно, но... последние ряды в зрительном зале были пустые! Он этого понять не мог. У себя он был приучен к прямо-таки поэтическим митингам на стадионах — а здесь... Получилось же так, потому что цензура, боясь каких-нибудь демонстраций, велела развешивать плакаты на окраинах. «Я этого не понимаю, не понимаю...» — драматически говорил Женька в буфете, тем более что Хюбнер принес следующую «сенсацию»: на спектакль не разрешено писать рецензий!.. Наконец, когда Женя воскликнул еще несколько раз, что ничего не понимает, Хюбнер двинул плечом (что означало у него сильное волнение) и сказал: «Женька, я тебе все объясню... Знаешь, почему ты не можешь понять?.. Дело в том, что вы, русские, никогда не поймете, потому что у вас, русских, нет такого большого друга, как... Советский Союз...»

А Женька слушал его, слушал, очень внимательно, потом глаза у него стали расширяться, да и рот... и вдруг он расхохотался, крича сквозь смех: «Понял! Я уже все понял!!!»

А ведь еще в Москве, сразу после встречи, после установления «принципов», он сам мне объяснял: «Ян, тут никто не знает, что такое демократия. Тут никогда демократии не было! На тысячу лет истории России только восемь месяцев не было цензуры!!! Керенский отменил, Ленин дал Горькому деньги на газету «Новая жизнь». Горький написал, что Ленин — троглодит, потому что ставит эксперименты на нарде, и Ленин газету закрыл — слава Богу, Горького не посадил — и ввел цензуру!»

Несколько ночей Женька ночевал у меня. То есть больше говорил, чем ночевал. Моя мама готовила ему супчики (он их обожал!), он эти супчики ел и говорил, говорил, говорил... О русской богеме до революции, во время революции и после... Замечательно рассказывал!

Перед самым отъездом забежал ко мне: секретарь посольства устраивает прием в его честь, он может привести кого хочет, берет только меня. По дороге, в такси, Женя говорит: «Знаешь что, возьми лучше этого Солженицына по-русски к себе в сумку». — «Хорошо, — отвечаю, — а ты лучше не говори, что я выступаю в кабаре «Под Эгидой»».

Приезжаем, секретарь словоохотливо нас приветствует и прямо в самом начале говорит: «Здравствуйте, пан Станиславский! А мы вчера были в кабаре «Под Эгидой» — замечательная программа! Только зачем Пшоняк выступает в советской папахе?!» На этом-то приеме Женька решил пригласить меня в Россию. На полотняной салфетке, к великому наслаждению секретаря, написал приглашение. И через полгода на салфеточное приглашение секретарь дал мне визу на весь СССР. «Даю тебе, — сказал он, — даже на «закрытые» города, но, честно говоря, лучше тебе туда не ездить».

Сначала мы поехали к дяде Леньке в Иркутск. В прихожей стоял телетайп (Леня — корреспондент «Известий»), выхожу на балкон и... чуть не умираю от разрыва сердца. Потому что открыл двери — и полетел в пропасть!!! Пропасть глубиной... двадцать сантиметров, но откуда мне было знать, что в Иркутске балконы строят ниже уровня пола, чтобы тающий снег не натекал в квартиру?!.

Плывем по Байкалу в заповедник, где рыщет медведь. С нами плывет Эрик, в прошлом охотник, ныне начальник охраны медведей по всем Саянам. Прежде чем доплываем — новое сообщение: медведей — четыре! Медведи полюбили сгущенку. Случается, геолог спит, а тут мишка вытаскивает его с матрасом под стенку палатки, ищет молочка. Рассказывают и разное другое. Однажды баба что-то готовила, слышит за спиной: муж вошел, дверь не запер. «Запри, сквозняк!» — заорала баба. Муж не послушался, она в ярости обернулась, а это медведь, стоит в открытой двери и кивает головой. Баба отчаянно замахала руками и жалобно закричала: «Уйди, уйди!» И медведь повернулся кругом и вышел, да только дверь за собой не запер. Хам!

Такие-то истории о медведях рассказывал мне Эрик, тощенький, худенький. Подплываем к берегу — четыре медведя превращаются в одного маленького мишку, который рыщет в поисках сгущенки. Эрик пускается в погоню. «Без оружия?» — тревожится Женя. Эрик объясняет: «Он маленький, меня ему хватит, а вы останетесь...»

Говорят, что если хорошо наточенный карандаш вбить в Байкал на глобусе, то с другой стороны он выйдет в Африке из озера Танганьика! Я еще не пробовал...

*

Позвонил Виктор Ворошильский, что приезжает Булат Окуджава и чтобы я принес свою гитару. Мою гитару... Треснутую дешевку за 500 злотых?.. Не бывать такому. Попросил у Славы Пшибыльской — она, разумеется, не отказала, и я принес еще и ее гитару, испанское чудо за двадцать тысяч! Булат взял ее в руки как реликвию, начал перестраивать на русский лад... И вдруг отложил: «Слишком для меня элегантная». И играл на моей!... А когда кончил, написал на гитаре: «Яну, с благодарностью, Булат».

От Ворошильских мы пошли в клуб... потом еще куда-то. Утром приземлились в молочном баре на Новом Свете, визави ЦК партии. Слегка позавтракали и спокойненько поехали на Польское радио, где ждала Агнешка Осецкая. Она закрыла Булата с гитарой и микрофоном в студии и велела играть и петь всё. Так возникла едва ли не первая в мире пластинка Булата Окуджавы. А моя гитарка рассохлась, разлетелась, оставалась только дощечка с автографом, да и та куда-то запропастилась.

...В конце — второй метафизический вопрос. Если вам кто-то станет говорить, что поляки не любят русских, сделайте так: поглядите в потолок, поглядите на стенку, поглядите в пол... И внезапно спросите:

— Ну ладно, только почему поляк, как нахлещется, поет «Очи черные», «Две гитары за стеной», «Волга, Волга, мать родная» и все такое прочее?

Спокойной ночи, а то перед сном уже не увидимся!

____________________

Ян Тадеуш Станиславский, родился в 1936 г. на Волыни. Актер, сатирик. Известен по радио- и телепередачам. Выступал в лучших политических кабаре, таких, как «Стодола», СТС (Студенческий театр сатириков), «Под Эгидой». Автор многих сатирических текстов, а также популярных песен, вошедших в репертуар Ежи Поломского, Халины Куницкой, Ирены Сантор и других.