ПАМЯТЬ

«Я помню много мест и событий. Некоторые из них живут в моей памяти, будто остановленные фигуры какого-то спектакля. Хватает небольшого усилия, чтобы они ожили. Тогда их освещает странное теплое сияние, от которого былое возвращается бесконечно уменьшенным, будто в перевернутом бинокле. Течение времени уменьшает картины, но не способно уничтожить их.» Они становятся миниатюрами событий и вещей, но сохраняют тепло, краски и свой внутренний порядок. Попросту нам надо быть больше своего прошлого, чтобы уберечь его.

Все эти места и события банальны без исключения. Все это могло бы случиться с кем угодно другим и в каком угодно другом месте.

Мне семь или восемь лет, зима. Я иду с отцом по тихой, спокойной улице в предместьях Варшавы. Не помню, как и зачем мы там оказались, но очень четко вижу стеклянистый тротуар, снег, сгребенный в сугробы, и белую мостовую. Отец держит меня за руку, а я время от времени чуточку бегу и скольжу по темным пластинам голого льда. Снег лежит на ветвях деревьев, облепляет заборы и железные калитки. День морозный и безветренный. Воздух пахнет угольной пылью. Это запах городских окраин тех времен, когда в переулках появлялись тяжелые подводы, запряженные толстокостыми першеронами. Чумазые мужчины в ватниках и ушанках сыпали уголь в плетеные корзины и относили его в подвалы. Но в тот день улочка была совершенно пуста и тиха. Из труб тянулись серо-золотые облачка.

Из этого состоит жизнь, когда мы пытаемся вообразить ее как целое, — из разорванных фрагментов, запавших в память. Их не сочленяет никакой смысл, никакая логика — кроме того, что приключились они со мной.

Январь, семь часов утра, я только что разбудил дочку, которой надо идти в школу. Она копошится где-то между ванной и кухней, а я сижу у себя в комнате, пью кофе и гляжу в окно. От серого света зимнего утра во мне оживают все рассветы моего детства. Прошло много лет, я уже взрослый, а мои родители старые, от родного дома меня отделяют десятки лет и сотни километров, но этот свет рассвета совсем не изменился. Я гляжу на него и могу воспроизвести вкус тех ранних утр, когда мне было десять лет. Моя дочь повторяет мои жесты, повторяет мои чувства. Когда ее будишь, она неохотно потягивается, сворачивается калачиком под одеялом и пытается сделать вид, будто ей приснилось, что будят, будто вот-вот — и она вернется в объятия теплого сна. Наступающий день — холодный, неприятный, поэтому первые минуты яви следует представить себе как продолжение безопасной, уютной ночи. В ванную, в кухню надо спускаться с полуприкрытыми глазами, чтобы как можно дольше сохранить в себе сонную тишину. Она молча завтракает, чистит зубы, а я тем временем включаю зажигание и жду, пока машина нагреется. Гляжу на дверь дома, чтобы уловить момент, когда она выходит, слегка горбится под ударом холодного ветра и в конце концов кидается навстречу наступающему дню.

Это едва заметное, хрупкое постоянство жестов и чувств, быть может, придает нам какой-то человеческий смысл. Придает смысл тому, что мы строим и составляем всё новые дома. Остальное кажется лишь слепой необходимостью выживания вида или проявлением тщеты.

Кроме мест и событий, кроме света — есть еще и предметы, память о которых кажется неуничтожимой. Например, кружка из желтой прозрачной пластмассы. Я запомнил ее как свою первую собственность. Мне тогда было четыре года, и кружка появилась в моей жизни как что-то очень важное. Если сегодня я думаю «молоко» или «сладкий чай с лимоном», сразу же является образ кружки: золотистая миниатюрка взрослой пивной кружки. Все то время окутано полумраком, погружено в полутень и напоминает нерезкую черно-белую фотографию. Даже лица нечетки и размыты. Утварь в квартире, фрагменты улицы и двора, вид из окна — все это не обладает ни четкими красками, ни контурами. По праву удивительнейшего контраста только эта детская посудина или игрушка обладает четкой формой и цветом. Она сияет, будто какое-то сказочное солнце, и своим сиянием озаряет весь остальной тогдашний мир. Извлекает из мрака деревянные поручни кресла, печь на угле и молодое лицо отца, поздно вечером возвращающегося с завода.

Я не сумею объяснить феномен памяти. Вероятно, он необъясним, и потому-то его выразительность идет рука об руку с его красотой. Попросту моя кружка светит в моем прошлом, как звезда, которая указывает мне путь. Не исключено, что напоминание о том, откуда мы пришли, может иметь форму самого простого сообщения, чтобы мы никогда о нем не забыли.

Я прочитал за свою жизнь тысячи книг, разговаривал с сотнями людей, с десятками дружил, объездил немалый кусок мира и бывал в разных удивительных местах. Из всего этого должен возникнуть какой-то синтез, какой-то урок на будущее. Однако ничего такого не происходит. Я просыпаюсь каждый день и жду, пока эти события исчезнут в прошлом. Только тогда они становятся выразительными, только тогда приобретают какое-то значение. Будущее — великая пустота. В нем ничего нет, и оно может, самое большее, возбуждать любителей научной фантастики, марксистов, капиталистов или стареющих барышень. Существует лишь то, что прошло, ибо оно обладает своей формой, оно уловимо, ощутимо и каким-то образом уберегает нас от безумия, от умственного уничтожения.

Когда-то я сидел в тюрьме и по этому случаю месяц провел в камере-одиночке. Камера была совершенно пустая, а у меня из личных вещей были только алюминиевая миска, тарелка, ложка, сапожная щетка и мыло. Все это время я не видел человека. Еду подавали через маленькую кормушку в двери. Унитаз и умывальник были на месте. Этот период я вспоминаю как один из самых интересных в жизни. Я испытал полное одиночество и полную оставленность. Я, понятно, ждал, пока все это кончится, и считал дни, как всякий осужденный, но будущее как таковое меня не интересовало. Оно было бесформенным и абстрактным: составляло что-то в роде точки на прямой. Зато меня поглощало прошлое. Былые события наплывали теперь из прошлого и заполняли мне голову, больше того, заполняли тесное помещение так плотно, что ни настоящее, ни будущее не находили ко мне доступа. Мне казалось, что я совершенно самодостаточен, что по сути дела у меня не отняли свободы, ибо не отняли памяти. Весьма возможно, что моя жизнь каким-то необъяснимым образом продлилась на тот месяц, что те тридцать дней были подброшены как выигрыш в мое существование. На протяжении этих четырех недель пустоты и одиночества все, что я раньше пережил, я пережил во второй раз. Вдобавок пережил, если можно так сказать, с бóльшим вниманием и большей нежностью, ибо начал разуметь, что в жизни ничего не получаешь сверх того, что досталось.

Да, память и прошлое — моя родина и мой дом. Я люблю напиваться в одиночестве и вспоминать минувшие события, людей и пейзажи. Даже то, что было неделю или две назад. Футурология всегда возбуждала во мне легкое отталкивание, ибо казалась мне плодом трусости и дезертирства, побегом от своего состояния. Никогда я не думал о будущем как о некоем решении. Будущее всегда остается прибежищем глупцов. Оно наступает, а им приходится оправдываться, что наступило оно не такое, как надо, или доказывать, что оно ровно такое, как они предсказывали. Поэтому я предпочитаю напиваться в одиночестве или с друзьями и ждать, пока былое овладеет нами. Всегда лучше общаться с бытием завершившимся, нежели потенциальным. Попросту прошлое относится к нам серьезно, чего нельзя сказать о будущем.

«Жизнь — это не то, что человек пережил, а то, что и как он запомнил» (Габриэль Гарсия Маркес). Я не смог бы найти лучшего ответа на вопрос, почему я тот, кто я есть, и откуда собственно взялся в этом месте и в это время. Южная граница Польши, горы, январь, идет снег и отрезает меня от остального мира. Завтра утром мне будет трудно выехать. Все складывается в гармоничную картину. Окраины, зима, пустота спокойного пейзажа, одиночество, когда долгими днями я вижу лишь самых близких. Не могу удержаться от впечатления, что все было запланировано очень и очень давно, а я переживаю лишь вариации и секвенции каких-то первых жестов и событий. Весьма возможно, что это род фатализма, хотя я очень верю в то, что в жизни мы по-разному повторяем все, что запомнили. Я угнездился в собственной судьбе, ибо вижу в ней постоянство. Ни история, ни география не в состоянии обеспечить нам ощущение, что мы откуда-то приходим. Первая слишком капризна, слишком непредсказуема, вторая — слишком равнодушна. Кроме того та и другая служат власти, которая с их помощью пытается внушать нам, что мы ей еще что-то должны. Память независима. Правят памятью ее внутренние законы склероза или минутных озарений. Как бы мы ни пробовали изменить ей, все равно оказываемся жалкими мудаками, достойными презрения выскочками. Отречься от памяти о себе самом — это умственное самоубийство. Достаточно посмотреть на деревенских, которые пробуют изображать из себя городских мещан, достаточно посмотреть на мещан, изображающих аристократов. Все они бегут от собственной памяти и не находят ничего, что могло бы ее заменить. Амнезия — это форма презрения к самому себе. В мире, который наступает, мало какие вещи будут в нашей собственности. Большинство их подчинится законам экономики, т.е. всякая прибыль будет содержать в себе потенциальную потерю. Вероятно, даже чувства станут предметом торгового обмена. Можно будет покупать любовь и продавать ненависть в доселе не встречавшихся масштабах. Весьма возможно, что одна только память, личная, капризная и отрывочная история, не найдет покупателя, ибо для постороннего окажется совершенно лишенной ценности.

Несколько дней назад мы отвезли нашу десятилетнюю дочь на зимние каникулы. Чем ближе было к месту, где ей предстояло провести целую неделю без нас, тем более нервной и одновременно как будто немножечко чужой она становилась. Потом, среди других детей и опекунов, напряжение еще возросло. Мы отнесли ее вещи в комнату и хотели обнять ее на прощанье. Кроме нее в комнате была еще одна девочка ее возраста. В глазах нашей дочки отражались крайне противоречивые чувства. Она и хотела, чтобы мы как можно скорей исчезли, и в то же время ей было грустно и жалко, что мы уходим. Она была трогательно раздираемой и беззащитной. Ей хотелось освободиться, придать своей жизни собственную форму, и в то же время память и прошлое повелевали ей смотреть нам вслед с печальной извиняющейся улыбкой.

Перевод Натальи Горбаневской