НЕПРЕКЛОННЫЙ КНЯЗЬ

Напрашиваются самые избитые, высокопарные слова, которые мы произносили множество раз, но именно они обретают теперь для меня свое абсолютное значение. Такие банальные выражения, как «он отдал Польше всю свою жизнь». Известную поговорку: «Незаменимых людей нет», — к нему не применишь. Он — незаменим.

«Культуру» я впервые стал читать, будучи начинающим писателем, в варшавской библиотеке Союза литераторов: это было единственное место, где я мог ее проглатывать, как астматик глотает из баллона кислород. Его я никогда не видел, и только находясь во время военного положения в Вене, звонил в парижскую редакцию, обещая очередную статью. Масштаб воздействия неутомимой деятельности Гедройца еще не осознан: он так многогранен, как еле видимый издали горный массив. «Исторические тетради», все изданные им в эмиграции книги, «Дневник» Гомбровича, который без него не возник бы, бесчисленные сочинения стихами и прозой, недоступные для живших в ПНР и им же спасенные от уничтожения... Его пытались сокрушить огнем и ядом, оговорами, будто его поддерживают ЦРУ и «враждебные Народной Польше центры», ему подсовывали псевдопатриотов, возвращавшихся в страну, чтобы его ошельмовать, — все направленные против него меры он выдерживал с поразительной силой, спокойствием и терпением. Доставалось ему, увы, и в свободной Польше, ибо ничто в нашей стране не обладает столь прочной и убедительной силой, как глупость и ненависть.

Уже с давних пор я опасался вести о его кончине. Однако его кристально чистая духовная сила по-прежнему вселяла в меня надежду, что он еще потрудится, как трудился все былые годы. Хоть я и писатель, т.е. профессионал в области языка, мне не хватает подходящих слов, которые я мог бы произнести над его могилой. Почти никто у нас не хотел или не умел пользоваться той прямотой, с какой он говорил о польской и мировой действительности: шумом яростных политических склок его успешно старались заглушить. До последнего номера «Культура» была для меня единственным польским изданием, абсолютно свободным от предвзятости, остающимся осью координат нашей судьбы среди превосходящих нас размерами соседей, силу и слабость которых—и одновременно потребность отважного примирения с ними — Гедройц видел всегда. Я не знаю, что теперь будет: ведь он уверял, что «Культуру», дело своей жизни, унесет в могилу. Я просто знаю, что его смерть — невосполнимая потеря и что нет другого человека, который бы так, как он, все отдал Польше и такую ничтожную взял за это плату.

Теперь все подряд будут воздавать ему посмертные хвалы. Для меня бесспорно, что весь груз отечественных проблем он нес, в сущности, в одиночку и что благодаря этому его можно, отбрасывая всевозможные метафоры, назвать Непреклонным Князем.