В ЗАЩИТУ ЧЕЛОВЕКА

— Вы с женой оба варшавяне; у обоих за плечами семейные традиции, отражающие столь характерные для поляков судьбы. Дед пани Зофьи был сенатором Второй Речи Посполитой, бабушка, депутат Сейма двух созывов, погибла в Освенциме, родители сражались во время Варшавского восстания. А вас после восстания вместе с матерью вывезли в трудовой лагерь в Гросс-Розен. Как это повлияло на формирование вашей жизненной позиции, на ваше политическое самосознание?

— Несомненно, в любом доме существует определенная атмосфера, которой проникаешься. Я думаю, что в нашем случае это был еще и интерес к общественной жизни. Мы с женой встретились, когда нам было по 16 лет, то есть в 1956 году, когда в Польше начались серьезные перемены — ликвидация сталинизма. Тогда был распущен Союз польской молодежи [польский комсомол] и, по инициативе журнала

“По просту”1, в варшавском Дворце культуры и науки прошел съезд молодежи, на котором предстояло обсудить организационные формы. Мы там представляли самую младшую группу —школьников. Затем Зося занялась созданием харцерской дружины в школе, взяв за образец довоенные дружины Каминского2. Во время венгерского восстания, которое пользовалось у нас большой поддержкой, она занималась организацией сбора лекарств и перевязочных средств для повстанцев. Я больше думал о том, чтобы организовывать интеллектуальные круги, о дискуссионном клубе, который, кстати, и был создан. Нами занимался выдающийся социолог Сташек Мантужевский3, рассматривая нас скорее как группу для сравнения, так как его интересовала главным образом “патологическая” молодежь. Потом наступил 1957 год, был закрыт журнал “По просту” и начались выступления молодежи на площади перед Дворцом культуры, в которых я участвовал. Вот так это начиналось. Мы оба с женой учились на физическом факультете, то есть наши общие интересы были весьма многосторонними — это и профессия, и общественно-политическая деятельность.

— Вы были одним из организаторов, а затем руководителем известной акции в Радоме. Расскажите, пожалуйста, в чем эта акция заключалась?

— Все началось с сообщения о забастовке в Урсусе4 [предместье Варшавы с большим заводом сельскохозяйственных машин “Урсус”]. В июле выяснилось, что рабочих за эту забастовку будут судить. Когда мы связались с их семьями, то увидели, как сильно эти люди напуганы и как они беспомощны, а рабочих, которые часто были единственными кормильцами в семье, увольняли без права восстановления, сажали в тюрьмы и порочили их имена в средствах массовой информации. Хенек Вуец мог предпринять что-то конкретное по этому делу, там были и люди из харцерской дружины “Черный отряд” — Антек Мацеревич и Петр Наимский. Хенек начал писать заявления, я собрал деньги для оказания помощи; в Институте физики каждый, включая секретаря партийной организации, внес какую-то сумму. Таким образом в течение месяца возникла группа поддержки Урсуса, насчитывавшая около 20 человек. А через Урсус установились контакты с Радомом, так как участники тех и других событий вместе сидели в тюрьме. Оказалось, что там события носили гораздо более трагический характер. Первым в Радом отправился Богусь Студзинский, затем Мирек Хоецкий. Позже поехали мы с женой. В то время я писал кандидатскую диссертацию, но дело Радома было настолько важным, что о кандидатской пришлось надолго забыть. Я работал в Институте физики старшим ассистентом, и одновременно мы с женой подрабатывали репетиторством по математике и физике, что давало нам возможность ощущать некоторую материальную стабильность, какую-никакую, может, и довольно слабую, но стабильность. Это позволяло заняться делом Радома — предпринять самые необходимые действия: поехать туда и узнать, кто где сидит, за что сидит, был ли процесс, к какому сроку приговорили, отвезти кое-какие деньги. Тяжелая работа — с точки зрения времени и расстояния: утром у меня была работа в Институте, после обеда занятия, а потом я отправлялся в Радом, откуда возвращался в два часа ночи, чтобы утром снова заняться работой. Нам удалось выяснить несколько сот фамилий репрессированных. Наша радомская группа начала разрастаться, а тем временем Мирека Хоецкого арестовали, и основное бремя по координации всей деятельности легло на Зосю. В группу вошли люди, прежде не известные милиции, что было чрезвычайно важно — в том числе для тех, кому мы оказывали помощь, потому что “незасвеченные” не приводили за собой гэбэшных хвостов. Позднее была объявлена амнистия, после которой в тюрьме осталось лишь пятеро арестованных. Нам пришлось заниматься ими и дальше.

— Это положило начало деятельности Комитета защиты рабочих (КОР), а затем и деятельности Бюро помощи Комитета общественной самообороны КОР (КОС-КОР), который вы возглавили вместе с женой.

— 23 сентября 1976 года был создан Комитет защиты рабочих. Принцип был такой: если кто-то попался и был арестован, его включали в группу наших подопечных. В декабре начали работать первые копировальные машины, на которых мы печатали листовки — прежде их печатали в небольшом количестве на пишущих машинках. Бывали опасные ситуации. Во время встречи в доме Хелены Лучиво явилась милиция и арестовала на 48 часов буквально всех, кого застала. Другая встреча проходила в нашей квартире. Мы выработали систему защиты в таких ситуациях — приглашали иностранное телевидение. Под прицелом их камер и микрофонов господам в синих мундирах было весьма сложно безнаказанно с нами расправляться.

На адрес профессора Липинского5 приходило очень много жалоб, причем это касалось не только Урсуса и Радома, жалобы поступали со всей Польши. В связи с этим в сентябре 1977 года мы решили учредить Бюро помощи. Его учредителями были Кристина и Стефан Старчевские, но потом они занялись преподавательской деятельностью, поэтому мы взяли на себя все заботы по организации его работы.

В результате у нас дома были установлены подслушивающие устройства, а жена получила анонимку, что я езжу в Радом, потому что у меня там несколько дам... Бюро занималось оказанием помощи арестованным и тем, к кому применялись другие репрессии, — безусловно, в ограниченных рамках, ибо мы сами зачастую подвергались репрессиям. Чрезвычайно важной была возможность передавать информацию на Запад, главным образом на радио “Свободная Европа”. Если кого-то арестовывали, информация немедленно передавалась и объявлялась по радио, так что человек не пропадал без следа; о нем знали, помнили, поэтому он мог рассчитывать на своего рода защиту. Роль передатчика информации взял на себя Яцек Куронь. Он звонил в Париж Алику Смоляру, который и передавал информацию дальше, на “Свободную Европу”. Мы действовали открыто, наши телефоны и адреса были известны, собственно, позвонить мог любой. Случались гэбэшные фальшивки, но мы, как правило, поступающую информацию проверяли тщательно, поэтому фальшивки не возымели никакого действия. Особенно трагическими были дела истязаемых и даже замученных во время допросов. К нам обращались жены и матери жертв. Таких дел у нас появилось в то время около тридцати.

Подслушка затрудняла нашу повседневную жизнь. В доме разговаривать можно было разве что о погоде. Мы не могли даже посплетничать по поводу знакомых, понимая, что любая информация такого рода может быть использована против них. Но вместе с тем это позволяло некоторым образом влиять на дела — ведь нас подслушивали на довольно высоком уровне. Наверное, самым лучшим примером может послужить люблинское дело детишек 10-12 лет. Эти ребята нашли книжку квитанций, заполнили квитанции лозунгами “долой ПОРП!”, “долой коммуну!” и разбросали их по почтовым ящикам. Во всех люблинских школах устроили диктант и на основании графологической экспертизы вычислили этих детей. Дело слушалось в суде по делам семьи, детей припугнули, что их отберут у родителей. У нас уже были готовы адвокаты, чтобы ехать в Люблин, когда я позвонил Яцеку Куроню и сказал: “Красные пауки уже совсем рехнулись, детей судят”. Мы оба довольно решительно высказывались в том же духе, и после этого дело вдруг было прекращено. Просто кто-то компетентный сидел на подслушке и передал наше мнение, объяснив вышестоящим, что таким образом они выставляют себя на посмешище. Подобным же образом решилось и дело одного пастора, который переправлял в СССР Библии. Его арестовали, в подвале его дома нашли огромное количество экземпляров Библии. Мы по телефону вновь начали обсуждать, как можно ему помочь, говорили о том, что задействуем все Церкви, поднимется шум о гонениях на религию, и пастора отпустили.

— В интервью “Тыгоднику повшехному” Северин Блюмштайн упоминал, что КОР в своей работе обращался к российским образцам, что огромную роль сыграл самиздат и, в частности, “Хроника текущих событий”, но прежде всего идея служения обществу. Были ли у вас в то время контакты с российскими диссидентами?

— Среди нас был Виктор Ворошильский, имевший обширные контакты в России. Когда начало работать Товарищество научных курсов (ТНК), у нас преподавали и Ворошильский, и Анджей Дравич, иногда Северин Полляк. Это был период, когда польская русистика была на небывало высоком уровне, благодаря этому мы постоянно имели дело с лучшей русской поэзией и прозой.

Лично я впервые побывал в Москве в 1968 году. Я собирался работать там над кандидатской. Не получилось: необходимые для моей работы лабораторные исследования, как оказалось, провел уже кто-то другой, то есть все научные выводы уже были сделаны. Но во время моего пребывания там я освоил русский язык и познакомился с обширной литературой самиздата. Это был период чрезвычайно широкого развития подпольной культуры, невероятной популярности бардов во главе с Галичем, Кимом, Высоцким и Окуджавой. Естественно, контакты с диссидентами были, но на уровне профессиональном, хотя бы Ворошильского — с теми, кого он переводил. Но диссидентских контактов в прямом значении этого слова в то время между нами не было. Такие контакты наметились и в Чехии — наша знаменитая встреча на Снежке в 1978 г. с “Хартией-77” во главе с Гавелом.

— Но в январе 1979 г. вы встречались в Москве с Андреем Сахаровым и его единомышленниками. Расскажите, пожалуйста, об этой встрече.

— Встреча готовилась в глубокой тайне, так как милиция не спускала с меня глаз. И тогда я подумал, что, возможно, у них теперь во всем неразбериха и они следят за определенными проторенными путями, в связи с чем мне удастся проскользнуть по другим каналам. Поэтому я решил поехать в Москву туристом, через турбюро “Орбис”. Добравшись до места, я начал искать косвенные контакты, пытался найти кого-то, кто бы мог привести меня к Сахарову. Не получилось. Тогда я попытался сделать это самостоятельно и просто пошел к нему домой. Дверь открыла его теща. Я прямо сказал, кто я такой. Оказалось, что Сахаров находится на даче под Москвой, но теща обещала передать ему информацию и одновременно высказала мнение, что он наверняка захочет встретиться со мной. Действительно, через день он мне позвонил и предложил встретиться у него дома. Я пришел поздно вечером. Он пригласил меня в кабинет и три четверти часа разговаривал со мной на чисто профессиональные темы. Я предполагаю, что таким образом он пытался проверить, на самом ли деле я физик, а не подставная фигура. Тем временем появился человек, который только что вышел из лагеря, и на следующий день у нас состоялась беседа. Результатом этого знакомства стали наши совместные выступления, заявления в защиту арестованных, а также попытка подготовить выступление о Катыни, которое, однако, не состоялось. А в декабре, как известно, Сахарова арестовали. Когда я просматривал папки со своим делом в Институте национальной памяти (ИНП), то не нашел никакой информации, касающейся моей деятельности за границей. Что было тому причиной? Возможно, госбезопасность не знала, с какой целью я уехал тогда на эти несколько дней. В Москву я ехал поездом, обратно возвращался самолетом. На обратном пути меня сопровождал довольно мощный эскорт. На аэродром Окентье за ними приехала милицейская машина. Моя жена была уже уверена, что они заберут меня с собой. Но ничего подобного не произошло. Они сели в машину и уехали.

— На рубеже 1979-1980 гг. вы организовали Хельсинскую комиссию, осуществлявшую контроль за проведением в жизнь постановлений ОБСЕ. Комиссия опубликовала Мадридский доклад, в котором было представлено положение дел с правами человека в Польше. Получил ли этот доклад известность в мире?

— Этот доклад наверняка был замечен в Польше. У него был самый большой тираж из всех нелегальных изданий. В нем говорилось о злоупотреблениях, о действиях правительства и подчиненных ему учреждений, предпринималась попытка систематизировать эти действия. Мы отправили этот доклад в Мадрид. Каким тиражом он там вышел, я не знаю, но он дошел до “Свободной Европы”, то есть был озвучен — и это было для нас самым важным.

Между тем начала свою деятельность “Солидарность”, и Бюро помощи мы перевели в ее структуры. Первым подобное бюро создал в рамках “Солидарности” профессор Тадеуш Клопотовский. Наше бюро начало функционировать в рамках региональных структур Мазовии и стало настолько популярным, что филиалы бюро открывались при других региональных структурах по всей Польше. Но в нашем было больше всего сотрудников, причем наиболее опытных, поэтому мы занялись координацией всей этой сети, одновременно занимаясь и частными делами. Например, я лично участвовал в деле, касавшемся Верховного суда, где хотели учредить профсоюз, — в то время это было делом совершенно немыслимым, особенно если исходить из предположения, что судьи могут объявить забастовку... Были разные словесные баталии, однако в конце концов в Верховном суде появилась своя “Солидарность”.

То, что тогда происходило, зачастую казалось просто невероятным: все настолько ощутили веяние свободы, что, например, в декабре 1981 г. у нас неожиданно появился русский солдат. Он был из Легницы; коммунизм достал его уже настолько, что он решил сбежать. Сам он ничего не мог. Он воспользовался случаем, когда солдат повели в кино. Во время сеанса он выскользнул через запасной выход и сел в поезд, следовавший во Вроцлав, зная, что там активно действует наша подпольная структура. А из Вроцлава его привезли к нам в Варшаву. Это была невероятная история: уже было введено военное положение, а мы прячем дезертира, которому грозит смертная казнь. В операции принимали участие несколько десятков человек. У нас в регионе он точно появился 8 декабря, то есть за пять дней до объявления военного положения. Сначала мы ему не доверяли: кто его знает, кто он такой и каковы его намерения? Не провокация ли это? Собрались Ирена Левандовская, Виктор Кулерский; Ирена как раз получила посылку от Булата Окуджавы со знаменитыми шоколадными конфетами — “мишками”. Мы ели эти конфеты и слушали его. Он утверждал, что по специальности он автомеханик, и Виктор — воспользовавшись большевистским методом — велел ему показать руки. Действительно, руки его были страшно натружены, смазка за многие годы так въелась в кожу, что это убедило нас в том, что он говорит правду. Лучше всего было спрятать парня в деревне, там он работал в теплице. Так он продержался до 1985 года, когда мы смогли перебросить его в Париж. Потом в парижской “Культуре” было интервью с ним. Насколько я знаю, он по сей день связан с польскими кругами.

— Объявили военное положение, и вы с женой решили создать радио “Солидарность”. Варшава мигает вам светом из окон. Как это было?

— Нас с Зосей не арестовали сразу благодаря стечению нескольких совершенно случайных обстоятельств. Я только что вернулся из Гданьска, а жена была в гостях, на именинах; она уже вышла из этого дома, и почти сразу же к этим людям ворвалась милиция и всех арестовала. Мы скитались по Варшаве по отдельности, по разным знакомым, и из-за этого нас не могли “вычислить”, хотя были моменты, когда наши преследователи оказывались почти у цели.

В январе через профессора Келяновского с нами связался конструктор будущего радио “Солидарность”. Это был инженер Рышард Колышко, по делу которого мы тоже много работали и которому еще где-то в мае 1981 г. поручили сконструировать радио. Оно должно было служить средством связи между предприятиями, где проходили забастовки. Ибо мы хорошо понимали, что в таких ситуациях официальная связь может быть прервана. И вот благодаря его аппаратуре 12 апреля 1982 г. мы вышли в эфир с первой передачей. Главная проблема была такая: откуда люди смогут узнать о наших намерениях? А день передачи мы выбрали сознательно — Светлый понедельник, когда силы правопорядка, стянутые в Варшаву со всей Польши, разъедутся по домам. В Страстную пятницу мы разбросали по городу листовки с информацией. Когда с крыши одного из домов началась передача, коллеги предложили, чтобы те, кто нас слышит, помигали светом в окнах. И вдруг начала мигать вся Варшава, до самого горизонта! Впечатление было невероятное! Коллеги просто плакали. Но надо отметить, что это была акция скорее рассчитанная на эффект, нежели информационная, ведь вести передачи регулярно было бы сложно. 30 апреля, когда мы вышли с очередной передачей, весь квартал был окружен милицией — примерно тысяча милиционеров метр за метром прочесывали город. Любопытно, что многие польские научные институты вдруг занялись проектированием новых моделей передатчика, чтобы облегчить нам выход в эфир. Они буквально состязались в предложении новых идей.

— Потом были арест, тюрьма, а после освобождения вы вновь обратились к проблеме прав человека. Вы возглавили Комиссию помощи и законности независимого профсоюза “Солидарность”, потом организовали Международные конференции по правам человека в Кракове (1988) и в Ленинграде (1990). Это еще не было время свободы. Как удалось организовать эту конференцию?

— Выйдя из тюрьмы, мы начали искать формы открытой деятельности. Еще в 1984 г. мы пытались создать нечто подобное КОРу. То есть мы хотели установить контакты с людьми известными, пользующимися авторитетом, которые могли бы выступать с комментариями по поводу событий, касающихся нарушений прав человека. Естественно, как диссидент, отсидевший в тюрьме, я не мог вернуться на свою работу. Тогда меня приютил Институт физики краковского Ягеллонского университета, и моя оппозиционная деятельность естественным образом переместилась в южную часть Польши. В 1988 г., когда проходили забастовки, мы решили бросить вызов правительству и организовать Международную конференцию по правам человека. Нам было важно, чтобы приехали люди со всего мира, что звучит несколько парадоксально, ибо сама организация конференции проходила в полной конспирации — в Новой Гуте, в приходе священника Казимежа Янцажа, который был само олицетворение энергии. Когда весь проект был уже готов, мы отправили информацию министру Чеславу Кищаку, который прислал к нам в качестве делегата начальника следственного департамента; мы пригласили и министра юстиции, который в свою очередь прислал делегацию из пяти судей воеводского суда. В конференции принимало участие около 1200 человек, в том числе 400 зарубежных гостей, из русских — Наталья Горбаневская. Володя Буковский не сумел приехать, ему не дали визу6. Но российский акцент на самой Конференции был довольно заметным, так как мы высказали свое мнение по поводу письма Александра Подрабинека, выразив надежду, что свободный обмен правозащитной информацией между поляками и русскими сблизит народы обеих стран и тоталитарному режиму придется пойти на уступки.

Вторая конференция должна была состояться в Вильнюсе. По известным причинам — сражение за телебашню — границы Литвы были заблокированы, и мы не могли предпринять никаких шагов. Поэтому мы решили провести ее в Ленинграде. В связи с этим я поехал к мэру Ленинграда Анатолию Собчаку, который дал согласие на организацию конференции. Практически это были последние дни города Ленинграда. Кроме гостей с Запада приехали гости со всего Советского Союза, из самых разных уголков. Тут были представлены и Камчатка, и Казахстан, и Грузия, в которой только что имели место кровавые столкновения — им надо было выплеснуть всю свою боль. Мы провели перед Зимним дворцом десятитысячный митинг. Потом были посещения тюрем; мы поставили проблему беспризорных детей, детей-инвалидов, говорили о состоянии детдомов. Эта конференция собрала воедино все накопившиеся человеческие обиды.

— С 1989 г. вы сенатор Третьей Речи Посполитой, уже шестого созыва. В 1998 г. вы учредили Фонд защиты прав человека. Кого сегодня приходится защищать этому фонду?

— Довольно нетипичным, хотя весьма впечатляющим мероприятием была выставка плаката на Кубе. Польский плакат считается одним из лучших в мире, и с его помощью можно прекрасно показать, как эволюционировала наша история и общественное сознание — начиная с рисунков сталинских времен на тему “плюгавого карлика реакции” [Армии Крайовой] и кончая Иоанном Павлом II. Это своего рода свидетельство, что нет такой безнадежной ситуации, из которой бы не было шансов выйти. Фидель Кастро лично написал два материала о пребывании на Кубе польских контрреволюционеров, и эти материалы в течение целого дня передавали по телевидению и по радио. Лучшую рекламу трудно себе представить! Кубинцы немедленно заполнили выставочные залы. Потом эта выставка ездила по всему миру — Франкфурт, Копенгаген, Лион, Страсбург, Петербург, Будапешт. А плакат — действительно превосходное средство передачи информации. Известно, что кубинцы — это весьма далекая от нас культура и совершенно иная ментальность, но созданный коммунизмом механизм был везде одинаков, так что когда они видели польский соцреалистический плакат, то умирали со смеху, потому что символику понимали моментально. Например, плакат времен военного положения — белая пустая поверхность и внизу подпись: “цензуре”.

— В нынешний Сенат вы избраны от партии “Право и справедливость”. Как в настоящий момент правительству следует разговаривать с Россией?

— Можно сказать, что на протяжении последних десяти лет у Польши не было восточной политики — было только дублирование американской и европейской политики. Думаю, что в настоящее время эта политика вырабатывается, и наши интересы будут ясно сформулированы. Впрочем, на самом деле интерес у нас один, причем весьма очевидный, — демократическая, стабильная Россия. Вопрос это непростой, не только ввиду проблемы с Чечней и с Кавказом вообще, но и ввиду нестабильной экономики. Я опасаюсь, что в настоящий момент в России пытаются с этой дестабилизацией бороться, выстраивая национализм и пробуждая имперское недовольство. Я не представляю себе, чтобы экономике мирового масштаба удалось восстановить советскую империю, не говоря уже об идеологии, — на это просто не хватит материальных средств. Я считаю, что для России единственно правильный путь — это строительство демократии и демократически сознательного общества. Но этот процесс потребует многих лет, декретом такого не введешь.

Беседовала Сильвия Фролов

__________________

Примечания:

1 “По просту” — общественно-политический студенческий журнал, выходивший в 1947-1957 гг. До 1955 г. — орган официальных студенческих организаций, с 1955 — “еженедельник студентов и молодой интеллигенции” (главный редактор Элигиуш Лясота), включившийся в реформы государственного устройства и ставший символом “польского октября”. Его закрытие в 1957 г. вызвало студенческие волнения и уличные беспорядки.

2 Александр Каминский (1903-1978), педагог, деятель харцерства (скаутства), историк; профессор Лодзинского университета, создатель метода воспитания детей младшего школьного возраста в духе харцерства; один из организаторов “Серых шеренг” — харцерской подпольной организации времен войны, автор книг “Камни на шанец” и ““Зоська” и “Парасоль” [“Зонтик”]” (по названию двух батальонов АК, в которых во время Варшавского восстания сражались и харцеры из “Серых шеренг”).

3 Станислав Мантужевский (р.1928) — археолог, социолог и кинематографист. В 50?е годы сотрудник “По просту”, вместе с Чеславом Чаповым они первыми занялись исследованием хулиганских банд.

4 В июне 1976 г. премьер-министр Петр Ярошевич объявил в Сейме о практически уже совершившемся повышении цен на многие виды продуктов, настолько значительном, что властям пришлось дать обещание о выплате компенсации, но принципы этой компенсации всеми были признаны крайне несправедливыми. Это подтолкнуло рабочих многих предприятий к протестам. 25 июня волна забастовок прокатилась по всей стране. В Радоме, Урсусе и Плоцке дело дошло до уличных шествий и демонстраций, закончившихся столкновениями с милицией; в Радоме события приобрели особенно драматичный характер.

5 Эдвард Липинский (1888-1986), экономист, общественный деятель; профессор Высшего торгового училища, Высшего училища планирования и статистики и Варшавского университета, член и один из основателей КОР, один из организаторов Товарищества научных курсов (ТНК).

6 Дали, но перед самым отъездом аннулировали. — Ред.