Выписки из культурной периодики

Прежде чем перейти к цитатам из журналов, мне бы хотелось привести слова вступления, которым Ежи Едлицкий открывает первый том состоящего из трех книг труда, посвященного польской интеллигенции, — работу «Зарождение интеллигенции. 1750–1831» Мацея Яновского: «Интеллигенция — это в Польше тема, интерес к которой не угасает. Как только в прессе появляется соответствующая статья, можно быть уверенным, что последует отклик. С тех времен, когда в 1946 году был опубликован вызвавший полемику очерк профессора социологии Юзефа Халасинского, приблизительно каждые 8-10 лет как в Польше, называвшейся Народной, так и в Третьей Речи Посполитой разворачивается печатная дискуссия на тему интеллигенции, и каждый раз сталкиваются во многом повторяющееся вопросы и мнения: унаследовала ли интеллигенция черты и характер шляхты? Заслуживает ли она в целом уважения или, скорее, порицания и насмешки? Может ли она все еще играть какую-либо общественную и идейную роль или ей уже пора уйти со сцены и уступить место новым классам — например, “экспертам”, что бы то ни означало».

Возможно, и сейчас вновь разгорится подобная дискуссия. В публикуемом по выходным приложении к «Жечпосполитой», выходящем под названием «Плюс-Минус» (№ 6/2016), на обложку даже вынесен вопрос «Интеллигенция, куда ты делась?», а в самом номере опубликовано обширное интервью с профессором Анджеем Пачковским «Миссионеры и архитекторы», посвященное интеллигенции. Вот что говорит профессор-историк: «Само понятие “интеллигенция” характерно лишь для нашей части Европы. Оно возникло во второй половине XIX века и заняло особое место не только в польской истории, но и в мифологии». Этот миф (…) о ком-то, кто занят интеллигентской профессией — врача, учителя, а одновременно служит своими знаниями народу, звучит так: “Лечит или учит забесплатно”. Такой миф интеллигенции был перенесен во Вторую Речь Посполитую, хотя тогда уже начинал терять материальные обоснования. (…) В период разделов Польши для многих было понятно, что тем слоем, который, вопреки захватчикам, поддерживает национальную целостность, должна быть интеллигенция. А во Второй Речи Посполитой понимаемая таким образом роль интеллигенции, т.е. ее бытование вне государства, утратила смысл. (…) Сейчас очень трудно было бы сказать, что же, собственно, такое интеллигенция, но, с другой стороны, нельзя изъять из языка те понятия, которые составляют часть национальной культуры. Миф интеллигенции настолько сильно укоренен в нашей традиции, что даже в условиях навязывания коммунизма — а может, особенно в этих условиях — царило убеждение (главным образом, заметим, среди самой интеллигенции), что она является чем-то важным для народа, что без ее активности польский народ не сможет сохранить себя в традициях свободы и демократии. В условиях недемократичного, диктаторского государства, вдобавок зависимого от другого диктаторского государства, миф интеллигенции продолжал функционировать как некий идеал». В коммунистический период ситуация изменялась: «Проблемой явились не столько социальные цели нового государства, сколько атеистическая индоктринация, опошляющая значительную часть польской национальной традиции. Поэтому миссия интеллигенции состояла в том, чтобы не дать исчезнуть прежней Польше. (…) Новая народная интеллигенция формировалась, главным образом, через социальное продвижение. Она должна была быть просто частью государства и занять место той мифичной интеллигенции, которая действовала вне системы. Так что наладилось массовое производство новых интеллигентов, которые должны были быть просто специалистами и должны были только учить, лечить, управлять, конструировать. Они не должны были иметь собственных взглядов, а должны были быть послушны власти и приспосабливаться в своей деятельности к тому, что власть полагала нужным».

Именно тогда появился лозунг «смены элит», что было заметно, прежде всего, в образовании, особенно в высшей школе, из которой изгонялись представители той самой прежней интеллигенции. Однако же, не без влияния традиции, в новой интеллигенции — во всяком случае, в значительной ее части — через некоторое время возрождался этос ее предшественников. Отсюда шли отступления от того, что носило наименование «культурной политики социалистического государства», движение «ревизионистов» и диссидентство, что наиболее полно воплотилось в организациях демократической оппозиции, прежде всего в Комитете защиты рабочих. Об этом писал профессор Януш Тазбир, подчеркивая, что антитоталитарные движения в Польше возникли вследствие жизнестойкости этоса прежней интеллигенции. Поэтому ничего удивительного, что после введения военного положения в одном из первых выступлений тогдашнего премьера ПНР содержалось требование «смены элит», которые, однако, сохранились в оппозиции и на переговорах круглого стола добились смены системы. Однако тот факт, что результатом переговоров было не моментальное отсечение от системы, а компромисс с властями, стал основой для обвинения этих элит в заключении соглашения, дававшего коммунистам шанс на сохранение своего влияния взамен на приход части оппозиции во власть. Поэтому в некоторых кругах прежней оппозиции, особенно тех, которые были против соглашений круглого стола, полагавших, что следовало добиваться более радикальных решений, вновь, в очередной раз, послышались голоса о необходимости «смены элит».

Пример такого требования — напечатанная в том же номере «Плюс-Минуса» статья Конрада Колодзейского под многозначительным заголовком «Постколониальная элита». Читаем: «Я уже не раз писал на этих страницах (…), что современные польские леволиберальные элиты лишь в незначительной мере наследуют прежней интеллигенции. В большинстве своем они происходят из бывших коммунистических диссидентских групп, а также из интеллигенции, возникшей в результате социального продвижения при ПНР, когда наверх пробивались наиболее циничные оппортунисты. Первые не ощущают глубоких идейных связей с польской традицией, вторые же подсознательно отдают себе отчет, что они узурпаторы, которые никогда не достигли бы своего статуса, если бы главным определителем их положения была такая, как когда-то, автономия интеллектуализма или способность аккумулировать созданный поколениями культурный капитал. Поэтому они будут искать какую-либо опору, осознавая, что их высокий социальный статус недостаточно обеспечен. Это элиты, сформировавшиеся в период ПНР — конструкта несамостоятельного и подчиненного чужому государству. Часть этих элит своим положением обязана Москве, поэтому не приходится удивляться, что они стали искать нового гегемона после утраты прежнего. Изменение геополитической ситуации Польши облегчило поиски, и новый гегемон обнаружился на Западе. (…) Западное направление было в известной мере предопределено. Польша всегда находилась на окраине Запада, поэтому устремление туда — естественное явление. Иное дело — это периферийное пространственное положение, которое обусловливает некую культурную инаковость по отношению к центру, и иное — это неофитская вера, что надлежит эту разницу устранить ценой утраты собственной идентичности, — стремление, характерное для постколониальной элиты и сразу же влекущее конфликт на окраинах». А это ведет, по мнению Колодзейского, к тому, что «центр» трактует новые страны Евросоюза как определенного рода колонию, в которой он может «разместить (…) без проблем свои институции, свой капитал и начать эксплуатировать окраины». И далее: «Элиты, которые этому способствуют, могут (…) рассчитывать на вполне осязаемое вознаграждение в виде высоких постов в западных корпорациях, при условии, конечно, что будут беспрекословно выполнять директивы центра, независимо от того, насколько эти директивы отвечают польским экономическим или национальным интересам. А вот с этим бывает по-разному». Завершает же Колодзейский статью, подчеркивая, что признаки левизны в нынешней оппозиции власти «изрядно растушеваны»: «Ничего удивительного: этим элитам есть что терять, чтобы выдвигать невыгодные западному капиталу требования, рисковать утратой его благосклонности, а как следствие — утратой высокого статуса в постколониальной иерархии. В суверенной Польше о таком статусе они могли бы только мечтать. Может ли поэтому вызывать удивление то сопротивление, которое постколониальная элита оказывает любым устремлениям к нормальности?»

Одним из фундаментальных лозунгов, которыми пользуется победившая на последних выборах, располагающая парламентским большинством партия Ярослава Качинского, является «возврат к нормальности». Что это за «нормальность», к которой должна вернуться Польша, до конца не известно. Известно, однако (во всяком случае, это следует из текстов, опубликованных в печати, определяемой как «правая»), какая роль предусматривается для интеллигенции и что это за интеллигенция. Яркий образец соответствующего интеллигента можно увидеть в откровениях Станислава Миколайчика, ученого из Познани, председателя Академического гражданского клуба им. Леха Качинского, в интервью, озаглавленном «Силач в университете» и помещенном на страницах журнала «Аркана» (№ 5/2015): «Я крестьянский сын из Великопольши, интеллигент в первом поколении. Первые уроки патриотизма без слов я получил от моих родителей — слезы волнения у мамы или вспыхивающие глаза отца, который был человеком эмоционально стойким, редко поддавался чувствам, но это всегда случалось, когда он слышал по радио польский гимн или видел польский флаг. Мои родители во время войны были изгнаны немцами из дому, так что всю оккупацию они прожили в Гнезно, чудом избежав вывоза в Генеральное губернаторство. Уже много позже я узнал, как мама говорила, что должна родить сыновей, чтобы было кому бороться за свободную Польшу. Деревенский мальчишка, я зачитывался Генриком Сенкевичем — он направлял меня, потом Адам Мицкевич, потом — прославленный лицей имени Болеслава Храброго в Гнезно, с его местным патриотизмом столицы Пястов, и наконец, уже позже, полученное мною образование полониста. (…) Но ключевое значение имело избрание Кароля Войтылы Папой римским и Его первая пастырская поездка в Польшу — это Он дал мне импульс к личному действию, а не только лишь к пассивному сопротивлению неприемлемому режиму. И период «Солидарности», для меня необычайно активный, и семь месяцев, когда я был интернирован (для семьи трудное время, у меня четверо детей), оказались необычайно творческими в углублении общественно-исторического сознания. Для меня это было своеобразное национально-религиозное послушание, такое окончательное укоренение в польском духе и ценностях, осознание, что наше поколение, мы сами — очередное звено в польских вольнолюбивых устремлениях, и что трудно доставшийся опыт накладывает на нас обязанность гражданской активности».

Между тем, как полагают правые, интеллигенция периода трансформации почувствовала себя свободной от такой обязанности. Об этом говорится на страницах того же номера журнала в статье Войцеха Грухалы «Когда мы перестали читать Жеромского?»: «Польская интеллигенция возрадовалась изменениям, снимающим с ее плеч груз ответственности за народ в целом, наслаждалась свободой обогащаться и выступать исключительно от собственного имени. В 2000 году «Тыгодник повшехный» отметил факт, что 75-летие смерти Жеромского не нашло должного внимания со стороны высших представителей власти. В связи с этим издание провело анкетирование по вопросу, насколько актуальны проблемы, затронутые великим писателем в своем творчестве. Отвечая на этот вопрос, Анджей Вайда, воздав должное заслугам и значимости Жеромского в прошлом, поделился с читателями допущением, что, “быть может, та по-своему здоровая демократия, которая царит в нашей стране, не требует писателя-визионера масштаба Жеромского, поскольку общество само в состоянии решить свои проблемы”». И далее: «25 лет со времен триумфа “Солидарности” (…) мы растили поколение людей, не разделяющих идеи социальной солидарности, поколение, которое даже не должно было задумываться над ситуацией, что у кого-то нет денег, чтобы собрать ребенка в школу. Поэтому средний выпускник исключает мысль, что кто-то мог бы отказаться от хорошо оплачиваемой должности, чтобы помогать бедным, а уж пойти работать с молодежью в городские трущобы — это вообще что-то невозможное». Такой тип героя со страниц романов Жеромского перестал быть привлекательным, а это, судя по всему, значит, что сегодняшняя интеллигенция утратила чувство общественного долга.

Почему так сейчас обстоят дела, объясняет профессор Пачковский: «Конечно же, значение интеллигенции не возрастает. Мы уподобляемся Западу, и традиционный мифичный интеллигент рубежа XIX – XX века сдается в архив. Есть специалисты, добросовестно выполняющие свою работу, есть у нас и публичные интеллектуалы, высказывающиеся по важным вопросам, необязательно связанным с их непосредственной специализацией. Если классический польский интеллигент все еще где-то сохранился, то он, в силу обстоятельств, выталкивается в некое пространство, издавна считающееся (не всегда справедливо) принадлежащим левым силам: социальная работа, помощь людям с ограниченными возможностями, бедным, мигрантам из Сирии, защита прав личности. Люди такого склада всегда будут присутствовать в любом, пожалуй, обществе. Трудно, однако, сказать, что здесь осталось от традиционной, мифической польской интеллигенции.