Постскриптум к «Письму старого либерала»

Когда, почти четверть века тому назад, я писал «Письмо старого либерала» («Пшеглёнд политычный», № 19/20, 1993), я вовсе не был старым. Возможно, я этого не знал, потому что был на поколение старше молодых либералов, но речь шла совсем не о возрасте, а о либерализме. Ведь как либерал я воспитывался в Народной Польше, но либерализм, в котором я вырос, отличался от этого нового младолиберализма, появившегося в 1989 году и ненадолго пришедшего к власти в Польше. Нынешний постскриптум имеет целью напомнить, что такое либерализм на самом деле, какова его миссия и что еще он может предложить Польше и полякам.

 

Свобода

Говорят, что в Польше либерализм не имеет традиций. В период трансформации исторической точкой отсчета для либералов были Мирослав Дзельский и намного старше его Стефан Киселевский*., люди, несомненно, враждебно относившиеся ко всяческим социалистическим иллюзиям и боровшиеся, один пером, а другой еще и действием, за новый капитализм, рыночный и негосударственный. Либерализм, однако, не сводится только к экономике, вопреки мнению Маркса, который полагал, что либералов в борьбе за свободный рынок мотивирует лишь экономический эгоизм. Неправда. Свободный рынок — это одно, важное, но всего одно из многих проявлений свободы. Высвобождение человеческой предприимчивости было очень важным, но не единственным путем эмансипации польского общества после коммунизма. Для либералов свобода — это критерий государственного устройства, а экономическая свобода — необходимое, но не достаточное условие свободного строя. Все это мы найдем у создателя либерализма Джона Стюарта Милля. Родившийся в 1806 году Милль одним из первых выступил за равноправие женщин (1861), боролся против рабства, защищал местное самоуправление, поддерживал создание несменяемой внепартийной гражданской службы, набираемой через экзамены и конкурсы, требовал уважения к животным и природной среде, агитировал за сознательный репродуктивный самоконтроль. В течение недолгого времени он был парламентарием, так что знал практические ограничения борьбы за принципы в демократическом обществе. В течение долгой активной жизни он часто изменял свои взгляды по конкретным вопросам, но всегда двигался в направлении освобождения человечества. Он был, возможно, самым популярным в мире идеологом либеральной демократии, хотевшим постепенно привести к массовой политической эмансипации, которая, наконец, свершилась. Так что к либеральной традиции в Польше принадлежат все те, кто боролся за отмену крепостного права и за всеобщее образование, суфражистки и эмансипантки, защитники свободной прессы и сознательного материнства, а еще, как бы ужасно это ни звучало, кооператоры и сторонники т.н. социальной экономии.

Наконец, те, кто боролся за демократию, понимаемую как участие в управлении государством, которого должно быть столько, сколько нужно для того, чтобы каждый мог наслаждаться свободой без ущерба для других. Значит, либеральную традицию представляет Болеслав Прус, в межвоенный период — Антоний Слонимский, позже — Мария Оссовская, чья «Модель гражданина при демократическом строе» — впервые подпольно изданная в виде учебной брошюры во время оккупации — по-прежнему остается важным катехизисом либерализма. Такой была и идеология Клуба кривого колеса*, «совета старейшин» КОР и части «Солидарности» в 1980-1989 годах. Предшественников этой традиции мы находим и в прежней Речи Посполитой, в которой такие люди, как Фрич-Моджевский* требовали свобод и равноправия для мещан, и даже если политическая нация, то есть доля полноправных граждан, составляла не более 10% общества, то стоит напомнить, что еще в середине XIX века процент политически полноправных граждан в Англии был таким же. У Милля эмансипация также ограничивалась западным обществом, деколонизация наступила лишь в ХХ столетии.

Обо всем этом стоит помнить, ибо в жестокой политической борьбе либеральную традицию сегодня очерняют, объединяя ее с мышлением, исходящим совершенно из других идейных источников. С одной стороны, у нас есть политический католицизм, который в Польше имеет национальный характер. Впрочем, это не только польская черта: повсюду там, где национальная обособленность сохранялась в Церкви, религиозные институты также стали национальным центром. В Тешинской Силезии польскость пряталась в евангелических кирхах, уничтожавшихся архикатолическими австрийскими монархами, под русской или прусской оккупацией — в костелах. Костел — это твердыня национальной идентичности для большинства поляков, словаков, хорватов, ирландцев или литовцев, церковь — для украинцев. В этих сообществах доныне сохраняется убеждение в том, что хороший поляк — это католик, хороший литовец — это католик, хороший хорват — это католик, а отсюда всего один шаг до убеждения в том, что хороший католик — это поляк и так далее. Во всеобщей Церкви* центрами национальной обособленности становятся Церкви местные.

Стоит напомнить, какое сопротивление вступлению в Европейский союз, вопреки мнению Папы Иоанна Павла II, оказывало польское духовенство. Европа ведь не только многонациональна, но и многоконфессиональна, она не католическая, в ней живут миллионы католиков, протестантов, православных и, несмотря на дьявольские дела Гитлера и его сторонников — еще и евреев, и — какой ужас! — мусульман, причем не только этих приезжих, но живущих здесь веками, как польские и литовские татары. В братской, ибо славянской, посткоммунистической и европейской, Болгарии около 10% населения составляют мусульмане.

Как мы видим, в польском политическом католицизме речь идет не о христианстве, не о католицизме как таковом, речь идет о Нации. Польской Нации. Еще и поэтому так называемый спор мировоззрений относится вовсе не к религии, вере в Бога, в Святую Троицу, в Спасение, он относится к государственному демографическому законодательству и национальной, а не государственной лояльности. Не религия разделяет либералов и Церковь — ведь либерал может верить или не верить, может подчиняться нравственной дисциплине Церкви или нет — но обязательность веры и универсальность вытекающих из нее обязанностей, распространяющихся на всех граждан, независимо от их личных убеждений.

Третья традиция — это коллективизм. Несомненно, путаницу здесь вносит именование: говорится то о коммунизме, то о социализме, но ведь тоталитарный коллективизм можно построить и на национально-католической основе. Это началось в 1933 году в Португалии Салазара, создавшего т.н. «Новое государство», основанное на трех основных ценностях — Боге, Родине и Семье, и в Австрии Дольфуса, который, придя к власти, уже через год упразднил Конституционный трибунал, а закончилось лишь в 1974 году революцией гвоздик*. Похоже, в том же направлении движется партия, ныне правящая в Польше. Другой некоммунистический коллективизм — это национал-социализм, основанный на своеобразной религии арийской расы. Есть, наконец, атеистический марксистский коллективизм, с которым на сегодняшний день мы имели дело дольше всего.

Как мы видим, эти государственные устройства отличаются верой, религией или антирелигиозностью, но их объединяет принцип примата коллективного над личным. Права человека, права личности в этой традиции — нечто вторичное, какая-то несущественная добавка, ложная видимость с тайными интересами, на которую не следует обращать внимания, действуя во имя освобождения расы, класса, религии или нации. Так что, с либеральной точки зрения, католический и коммунистический коллективизм схожи, они представляют собой угрозу для прав человека, для личности.

 

Равенство

В 1988 году большинство поляков считало, что в Польше слишком мало свободы и слишком мало равенства; а двумя годами позже Польша была освобождена от коммунизма. Уже тогда большая часть граждан считала, что свободы достаточно, но по-прежнему большинство (три четверти) полагало, что равенства слишком мало. Так и осталось. Я смотрю на результаты своих исследований в масштабе всей Польши, проведенных ЦИОМ в мае 2014 года, и вижу, что большинство поляков считает общество подобием либо пирамиды — небольшая элита наверху, больше людей посредине и больше всего внизу (32%), либо — что хуже — вогнутой пирамиды: небольшая элита наверху, очень мало людей посредине и большинство людей внизу (29%). Из такого дихотомического представления рождается враждебность к элите и желание перемен.

Либерализм — не враг равенства, совсем наоборот, он ориентирован на свободу через равенство, но это равенство прав и равенство перед законом, а это означает необходимость поставить право над всеми, для кого оно предназначено. Развязка логической петли, в которой хотели замкнуть право нормативисты, состоит не в том, чтобы сформулировать основополагающую метанорму, а в том, чтобы создать метаорган власти, имеющий полномочия принимать решения по всем правовым вопросам, не обладая при этом никакой другой властью. «Не будет свободы и в том случае, если судебная власть не отделена от власти законодательной и исполнительной. Если она соединена с законодательной властью, то жизнь и свобода граждан окажутся во власти произвола, ибо судья будет законодателем. Если судебная власть соединена с исполнительной, то судья получает возможность стать угнетателем»*. Это формула Монтескье, которая обобщена в либеральной теории государства Милля, указывающего на необходимость обеспечения свободы, с одной стороны, через признание неприкосновенности основных прав, а с другой — через взаимный контроль (checks and balance)* отдельных органов власти.

Либеральная эмансипация, длящаяся с XIX века, все еще продолжается. Милль защищал политическое представительство, но рассматривал его как временное зло, необходимое по причине усложнения государственных дел и недостаточного опыта и образования масс. Либеральный идеал — это общество, в котором каждый гражданин хотя бы в небольшой степени принимает участие в управлении государственной жизнью. Политический идеал либерализма — это общество всеобщей партиципации*. Либеральная модель человека (сравни с «Моделью гражданина при демократическом строе» Оссовской) — это человек активный и способный к сотрудничеству с другими в коллективном действии: «С уважением к человеческому индивидуализму относится такой строй, который уважает человеческие устремления к личному совершенствованию по собственным, а не навязанным ему государством и одинаковым для всех образцам; строй, уважающий личную свободу и свободу убеждений, и чью-то частную сферу. Индивидуализм, который выражается в ощущении, что есть право требовать уважения такого рода — это свойство, которое должно быть присуще каждому. В то же время, мы не хотим видеть в людях индивидуализм, понимаемый как неспособность к сотрудничеству на равных правах с другими». Так что, с либеральной точки зрения, в Польше еще многое предстоит сделать, хотя свобода экономической деятельности (так как важна она, а не какой-то абстрактный «свободный рынок», подчиняющийся скрытым механизмам воздействия), реформа самоуправления, свобода слова, собраний и политической деятельности, обретенные в конце восьмидесятых, создали основу для либеральной партиципаторной демократии. Либеральная концепция «малого государства», понимаемая в этом, более широком контексте, означает признание принципа субсидиарности* задач государственной власти относительно властей самоуправления на локальном и региональном уровне. Здесь, как и в отношении прав человека, либерализм совпал с послесоборной* католической доктриной, что нашло свое выражение в признании принципа вспомогательности как одного из принципов Европейского союза.

Партиципация означает также необходимость изменения отношения политиков к институту референдума. В польских условиях он стал противоречивым и показным механизмом легитимации каких-нибудь широкомасштабных политических изменений, либо локальным инструментом для замены местных политиков. Он является исключительным событием, которым злоупотребляют в исключительных целях. Перед нами свежайший пример того, как законопроектом, который поддержали сотни тысяч граждан, пренебрегли их представители в Сейме. Лишь введение регулярного принятия жителями решений по местным вопросам может привести к формированию соответствующего навыка участия в референдуме как приеме общественного сосуществования, наряду с электронными гражданскими консультациями.

Партиципация также означает готовность поддержать независимость судебной власти путем массового и обязательного участия граждан в выборе или жеребьевке присяжных. Совещательный голос, вместо внешнего равноправия присяжных, помог бы сформировать в обществе умение пользоваться правом и понимание особенностей судебной власти. Как мы видим по нынешней борьбе за политический контроль над юстицией, этих знаний не хватает даже политикам. С другой стороны, юристы, запершись в осажденной крепости, облегчают деятельность противникам независимости судебной власти. А ведь известный во многих обществах гражданский фактор в юстиции способствует тому, о чем шла речь у Монтескье: «Таким образом, судебная власть, столь страшная для людей, не будет связана ни с известным положением, ни с известной профессией; она станет, так сказать, невидимой и как бы несуществующей. Люди не имеют постоянно перед глазами судей и страшатся уже не судьи, а суда»*.

 

Верховенство права

Основой политического порядка при либеральном строе являются именно права, права человека и права личности. Эти права от поколения к поколению познаются все глубже, их диапазон расширяется. Со времени, когда Милль-младший определил в перспективе государственной власти политические права личности как неприкосновенные, их диапазон и значение увеличились, обязательными были признаны права человека II и III поколений, а «Солидарность» обязана своим появлением их международному признанию. Вековая борьба либералов за права человека совпала после Второй мировой войны с учением Церкви. Второй Ватиканский собор признал значение прав человека и оценил разделение властей по Монтескье. Иоанн Павел II сказал, что «Существуют […] некоторые основные человеческие права, которые никогда нельзя отнимать ни у одного человека, поскольку они укоренены в самой природе личности и отражают объективные и неотъемлемые требования универсального нравственного закона. Эти права составляют основу и меру каждого человеческого сообщества и организации. Уважение к каждому человеку, к его достоинствам и правам, всегда должно быть вдохновением и путеводным принципом всех ваших устремлений к укреплению демократии и социальной ткани […] страны» (Иоанн Павел II, гомилия*, произнесенная во время мессы на лугах Кубва в Абудже, Нигерия, 23 марта 1998 г.).

Таким образом, либерализм и католицизм сходятся в плоскости прав человека, и это отличает их от католического или материалистического коллективизма. Это не значит, что между католической и либеральной теориями прав человека нет разницы. Джон Стюарт Милль рассматривал политические права как неотъемлемые и не подлежащие юрисдикции государства. Иоанн Павел II рассматривает право на жизнь, относящееся и к еще не родившимся детям, в качестве основного. Милль выводит основные права из утилитарной доктрины. Войтыла — из доктрины закона природы. Однако оба они ставят определенные права превыше воли государственной власти.

Итак, верховенство права в современном понимании — это, прежде всего, верховенство прав человека. В нашей конституции основные права выделены как личные свободы. В ст.30 Конституции РП сочетаются католическая и либеральная традиции: «Врожденное и неотъемлемое человеческое достоинство представляет собой источник свобод и прав человека и гражданина. Оно неприкосновенно, а его уважение и охрана являются обязанностью государственной власти». Они должны быть неизменными, но наша конституция не заходит так далеко, как следовало бы, а вводит особый порядок приостановления их действия и затрудняет (но лишь через возможность инициативы по проведению утверждающего референдума) их изменение. Таким образом, они являются несколько привилегированной частью конституции, что обосновывает особую потребность в защите того суда, который проверяет соответствие законов конституции, а именно Конституционного трибунала, и того органа, задача которого — помогать людям в защите их прав. Поэтому тот, кто покушается на положение Конституционного трибунала и Уполномоченного по гражданским правам, автоматически покушается на положение прав человека. Так что, защита этих учреждений является обязанностью либерала.

В одном нужно согласиться с Марксом. Из того, что права человека и гражданина прописаны в законе, не следует, что этот закон на самом деле действует. Во-первых, эти права следует уважать, и инструментом должна служить не только добрая воля власти и сограждан, но беспрепятственная деятельность судебной власти при поддержке власти исполнительной и законодательной. Следовательно, у Конституционного трибунала должна быть возможность беспрепятственного принятия решений, у Уполномоченного по гражданским правам — условия сотрудничества со стороны администрации, перед которой он защищает эти права, а прокуратура и полиция должны тщательно заботиться о защите прав человека и их беспрепятственной реализации. Во-вторых, люди должны иметь реальный доступ к органам юстиции и средствам защиты прав человека. В-третьих, сами права должны быть выполнимыми — речь ведь идет не об абстрактном достоинстве, а о жизненных средствах, здравоохранении, образовании, искусстве, выражении своих взглядов и своих убеждений. Возможны ли при либеральном строе равные шансы доступа к этим и другим основным благам? Граждане пока не видят этого равенства.

«Нужно быть самоотверженным. Самоотверженность мы жаждем видеть не только спонтанной и не только при личном контакте человека с человеком. Мы также хотим организованной и плановой самоотверженности ради реализации общих целей, ибо такой самоотверженности требует социальное служение, которое при демократическом строе гражданин должен считать своим долгом» — писала Мария Оссовская семьдесят лет тому назад, добавляя, что «эгоцентризм, который вообще не замечает чужих интересов, причиняет в общественной жизни не меньше зла, чем эгоизм, который замечает чужие интересы, но, в случае конфликта с собственными, выбирает собственные».

В 210 годовщину со дня рождения создателя либерализма Дж. С. Милля я напомнил о его деятельности, чтобы показать, что настоящий либерал помнит не только о своих, но и о чужих интересах. «Существует граница правомочного нарушения независимости личности мнением большинства, и нахождение этой границы, а также удержание ее вопреки всяческим искушениям, является столь же необходимым условием надлежащей системы человеческих отношений, сколь защита от политического деспотизма». Ведь свободу, о которой идет речь, он определил опосредованно, говоря о свободе действий, «ограниченной до такой степени, чтобы она не причиняла зла (вреда) другим». Прогрессивный налог, ограничение наследования собственности и т.д. — он одобрял такие способы ограничения неравенства и в сфере распределения благ, но ради уравнивания собственности не через отчуждение, а через уменьшение разрыва в условиях жизни так, чтобы пользование плодами собственной предприимчивости не причиняло зла (вреда) другим. Ибо свобода и ее права неразделимы.

Перевод Владимира Окуня

 

 

Яцек Курчевский (р. 1943) — специалист по социологии права, профессор Варшавского университета, диссидент. После 1989 г. судья Государственного трибунала Польши и депутат Сейма от партии Либерально-демократический прогресс. Недавно опубликовал: «Пути эмансипации. Собственная теория эмансипации государственного устройства в Польше» (2009), «Антагонизм и сближение в мультикультурных сообществах» (с Александрой Герман, 2012).