Польша как убежище

Польша конца сороковых — начала пятидесятых не выглядит «землей обетованной». Однако для тысяч греков и македонцев, бежавших от последствий гражданской войны у себя на родине, она предстанет безопасным и изобильным местом.

***
После окончания Второй мировой войны, в 1946 году, на волне террора и репрессий против бывших членов левого партизанского движения в Греции вспыхнула гражданская война между правыми сторонниками монархии — которых поддерживали правительства Великобритании и США — и коммунистической Демократической армией Греции. В результате после поражения греческих коммунистов в 1949 году тысячи партизан, а также гражданские лица из контролируемой ими северной части Греции были вынуждены покинуть страну. Они нашли убежище в странах тогдашнего восточного блока: Албании, Югославии, Чехословакии, Румынии, ГДР, СССР, Венгрии и Польше.
Эта группа не была однородной. Среди взрослых беженцев, мужчин и женщин, находились дети — эвакуированные еще в ходе гражданской войны в 1948 году. Крупные сообщества составляли греки и македонцы — автохтонная славянская народность, населяющая северную Грецию (Эгейскую Македонию), была среди них и небольшая группа валахов — представителей субэтноса романского происхождения.

СПИРО ГАГАЧОВСКИЙ
Родился в 1941 году в македонской семье в деревне Буф в северо-восточной Греции. Его отец был шорником, а семья занималась сельским хозяйством. В детстве он работал на выпасе коров и овец. У него было трое братьев и три сестры.

Высокая часть северо-западных гор вокруг деревни Буф кишела партизанами. На лесистых горах Кострец, Чука, Горнико партизаны построили укрепления. Правительственные войска заняли юго-восточные горы, прикрывая лежащий у их подножия город Лерин (Флорина). Они установили батареи своих орудий на вершинах гор Бигла (Вигла), Калапо и Пешкинката. Деревня оказалась на линии боевых действий. Под покровом ночи партизаны стали устраивать вылазки в деревню за продуктами, одеждой и т.п. Их выдавали собаки громким лаем, отголоски которого доходили до плацдарма греческих правительственных войск на взгорье Калапо. При лунном свете они, как на ладони, видели всё, что происходило в деревне. Наутро в качестве наказания они обстреливали деревню из пушек либо врывались в нее, вытаскивая жителей из домов, запугивая их и избивая прикладами винтовок. […]
Деревня […] пыталась как-то жить. Люди, обуреваемые мыслями о том, чего ждать дальше, вспахали и засеяли поля, расположенные в непосредственной близости. Пастухи сильно ограничили территорию выпаса. Владельцы разных заведений стали закрывать свои магазины, кофейни, мастерские… В церкви прекратились службы, но она была открыта целый день. Люди все чаще задумывались, не покинуть ли деревню. […]
В Буфе принудительный набор в партизаны начался в мае 1947 года. Время от времени в отряды призывали десяток-полтора человек. В июне призвали мужа сестры. Он попрощался с женой и трехмесячным сыном, не предполагая, что уже никогда не увидит его. Партизанским эмиссарам не помешала даже язвенная болезнь дядюшки Симе — в июле и ему пришлось попрощаться с женой, дочерью и годовалым сынишкой. Его забрали.
Греки в отместку […] все чаще обстреливали деревню. Появились первые жертвы среди гражданского населения. Жатва и осенние полевые работы, нередко под градом снарядов, легли на плечи женщин, стариков и детей. Всю деревню охватил страх. Люди начали строить укрытия. Наше, сооруженное во дворе, под яблоней, было небольшим. В нем с трудом помещалось около 10 человек. Сверху его накрыли бревнами, а на них грудой навалили куски гранита. Если потесниться, мы все могли укрыться в нем.
Семьи посмелее приняли решение покинуть деревню и отправиться в Республику Македония, входившую в состав Югославии. Ночью старики и женщины с детьми брали с собой самое необходимое и направлялись по горной дороге в сторону взгорья Кофчек, контролируемого партизанами — и дальше, огибая с запада обезлюдевшую и сожженную деревню Раково, пересекали границу на перевале, который вел к Кишовской равнине и деревне Велушина. […]
В больших городах партизаны начали совершать все более смелые вылазки из своих укрытий и тревожить монархистские силы. Они нападали на военные и полицейские посты, силой захватывали то, что было им необходимо, уводили нужных им людей, особенно врачей и фельдшеров. Войска с удвоенной силой отвечали атаками на беззащитные деревни. Расстреливали каждого, кто сочувствовал партизанам. Жизнь превратилась в кошмар. Люди спасались бегством. Тогда произошли первые организованные отправки детей с территорий, охваченных боевыми действиями, в Албанию и Югославию, а оттуда большинство из них отправляли в страны народной демократии.
[…]
В горах Граммос продолжались бои, а я, как повелось с некоторых пор, пас скот в местах, считавшихся безопасными […]. Поблизости, вдоль дороги, находились каменные ограждения высотой около метра. В какой-то момент метрах в ста от меня разорвался снаряд. Напуганная скотина преодолела ограждение с левой стороны и побежала через луга вниз, к реке. Я едва успел рефлекторно прикрыть руками голову и присесть под ограждением, как в нескольких метрах от меня разорвался второй снаряд. Меня осыпало поднятой взрывом землей. Я онемел и ненадолго лишился слуха. Испуганный, сидел так добрых несколько секунд. Несмотря на невыносимую боль и шум в ушах, я услышал приглушенные, все более слабые отголоски падавших на деревню снарядов. В воздухе разносился запах пороха. Я поднялся. Взглянул на воронку поодаль, где упал снаряд. Меня охватил еще больший страх. Одурманенный, как будто получив обухом по голове, в рыданиях, я бегом вернулся домой. Выстрелы стихли. Когда я дошел до дому, сбежались все. Мать обняла меня, говорила что-то. До меня ничего не доходило. […]
Десять дней спустя, в начале августа 1947 года, в деревню явилась группа партизан. Они пришли насильно вербовать шестнадцатилетних парней и восемнадцатилетних девушек. […] Сестра, испугавшись, спряталась в сено над овчарней, как можно дальше от входа. Через некоторое время в дверь постучали. Вошли трое партизан: македонец и два грека. Изложили свое дело. Мать с дедом ответили, что детей нет. Те начали кричать, трясти их, наконец бить. Потом обыскали весь дом и спустились вниз. Тетка и вторая сестра забрали нас в спальню. В страхе мы стояли у окна, устремив взгляды на двор и овчарню, которую обыскивали партизаны. Потом один из них залез по лестнице и встал у входа над овчарней. Заорав, он несколько раз ткнул штыком в груду сена. Он спустился, и все вернулись к террасе, где стояли дед с матерью. Снова раздались крики.
В какой-то момент мы увидели, как мать вывели на середину двора. Они поставили ее в нескольких метрах перед собой, под яблоней, намереваясь расстрелять. Мы подняли ужасный крик вперемешку с плачем. Появился еще один партизан. Он что-то сказал тем двум, самым агрессивным. Они еще немного поорали какие-то угрозы, но в конце концов все-таки ушли. Мать, ошеломленная, по-прежнему стояла под яблоней. Подошел дед, взял ее под руку и увел. Они сели на ступеньки. Оба плакали, как и все мы. Наутро сестра украдкой подалась в Лерин, а под вечер мать расхворалась. Две недели спустя, 15 августа, она умерла. […]
Жители Буфа массово покидали деревню. С начала военных столкновений и до середины октября оттуда ушло больше половины жителей. […]
Через какое-то время, под вечер, мы услышали рокот и заметили в небе два самолета. Мы все были дома. Мы побежали в укрытие. Деревню начали бомбить. Каждый миг до нас доносились отзвуки взрывов бомб, а потом тревожные крики людей и громкий вой животных. Не прошло и получаса, как самолеты улетели. Мы выползали из укрытия. Напротив нашего дома мы увидели зарево пожара. Пылала овчарня и сарай наших родственников, дедушки Йована Гагачова. Крики и плач людей смешались с тревожным блеянием овец, воем коров и других животных, сгоравших живьем. Мы стояли, остолбеневшие и беспомощные. Никто не сумел помочь гибнущим существам. Через полчаса остались лишь пепелища и скелеты сгоревших животных, над которыми поднимался неописуемый смрад и дым. Ни одно животное не спаслось. Это была самая трагичная по своим последствиям атака на деревню. Сгорело более десяти дворов. Погибло 38 человек и в несколько раз больше животных. Раненых людей и животных никто не считал.
На следующее утро дед решил: «Мы покидаем деревню!». Но куда? В Битолу*? Нет, ведь граница закрыта. В Лерин? Тоже нет, так как члены нашей семьи в партизанах. Это было бы слишком опасно для деда, тетки и сестры. Итак, оставался только запад, территории, контролируемые партизанами.
С самого утра дед принялся рыть яму во дворе, прямо возле угла дома. Мы спрятали в ней мешки с самыми ценными вещами и засыпали яму. Менее ценное мы сложили в укрытие, вход в которое тоже засыпали. Под вечер дед с братом Доном оседлали осла, прикрепили у него с боков две большие плетеные корзины, уложили спереди и сзади от седла два больших шерстяных покрывала, а на седло мешок с продуктами и необходимыми вещами. В одну корзину посадили малышей: двухлетнего Гоче и трехлетнего Цане, а во вторую самого младшего брата Эндрия, который болел полиомиелитом и с трудом ходил. Ворота мы оставили открытыми, чтобы животные могли утром выйти. Я попрощался с собакой, погладив ее за ушами. Она чуяла, что мы ее оставляем. […]
После захода солнца мы двинулись на запад, в горы, к перевалу на вершине Пенеригата (2025 метров над уровнем моря). Вместе с нами шло еще несколько семей. Ночь была безоблачной. Светила луна. Мы опасались, что нас заметят и атакуют с воздуха, поэтому спешили. Перед рассветом мы достигли перевала. Сразу после него мы остановились, чтобы отдохнуть и немного вздремнуть. Мы чувствовали себя в относительной безопасности. Солнце было уже довольно высоко, когда мы снова отправились в путь, вниз по склону горы, а потом вдоль реки к деревне Герман (Агиос Германос в Северной Греции). По пути мы останавливались еще несколько раз. Опухшие ноги давали о себе знать. К вечеру мы уже были у цели, в Германе.
[…]
В начале мая 1948 года в Германе приступили к организации очередной операции по спасению детей в возрасте 2-14 лет с территорий, охваченных гражданской войной. Велась широкая агитация среди опекунов, целью которой была эвакуация детей в страны народной демократии. Буфская община довольно скептически относилась к этой операции. Агитаторы посетили и нас. Долго разговаривали с дедом, теткой и сестрой. Через несколько дней партизаны организовали пропагандистский праздник для местного населения, а прежде всего, для беженцев, которые, как и большинство, уже вдоволь хлебнули этой войны. Более десятка семей из Буфа, в том числе и нас, привезли на машинах. Там было несколько десятков молодых партизан и партизанок, а также несколько сот женщин, стариков и детей. Партизанский оркестр играл народную танцевальную музыку. Партизаны танцевали, а в перерывах пели патриотические песни. […]
В середине июня приехали два закрытых брезентом грузовика. Они остановились на площади перед церковью. По деревне быстро разлетелась весть об эвакуации буфских детей. Каждую семью, дети из которой значились в эвакуационном списке, по очереди посещал агитатор с двумя партизанами, которые должны были сопровождать нас до Албании. Они успокаивали сомневающиеся семьи, рисуя перед ними и старшими детьми чудесные картины. К вечеру первые семьи стояли на площади рядом с автомобилями. Явилась в полном составе и наша. Среди собравшихся царило серьезное и подавленное настроение. Никто не радовался. Дед, сестра и тетка держали нас при себе. Кажется, у них были сомнения, правильно ли они поступают. Они размышляли, не отказаться ли от принятого решения. К деду подошел один из партизан. Они долго беседовали, точнее, он говорил, а дед слушал. Агитатор встал между машинами и начал вызывать нас по списку, в котором были имена 32 детей и двух опекунш. […]
Перекличка закончилась. Грусть перешла в плач. Наши тоже плакали. Я смотрел на дедушку. По его щекам текли слезы, исчезая под усами. Было удивительно, откуда у этих людей, после стольких страданий, еще находились силы, чтобы плакать. Дед все смотрел на нас, предчувствуя, что больше нас не увидит. Зарычали автомобильные моторы. Борта закрыли, и машины поехали. Мы смотрели на удалявшиеся фигуры людей. Плач становился все тише, пока, наконец, не умолк. […]
И вот грузовики, в которых ехали в неизвестность дети из Буфа, остановились неподалеку от городка Приенес в Албании. Сопровождающие в партизанской форме откинули брезент, опустили задние борта и объявили: «Приехали, вылезайте». На детей, лежавших в кузовах автомобилей, упали первые утренние лучи солнца. Мы поднялись. Распрямили затекшие конечности. Стоя в машинах, мы смотрели по сторонам. Перед нами, на совершенно пустом месте, у подножия голого горного массива, стоял десяток больших деревянных бараков без полов, окон и дверей. Эти бараки во время итальянско-албанской войны 1939 года служили располагавшимся в Приенесе итальянцам в качестве конюшен и складов. Наступила тишина. Ее ненадолго прервали произнесенные почти шепотом слова моего пятилетнего брата, обращенные к его сверстнице Поце: «Поца, вставай, свобода пришла». […]
Мы молча стояли у грузовиков и смотрели на просыпавшуюся среди бараков жизнь, напоминавшую лагерь кочевников. Мы ждали сопровождающего, который направился в ту сторону. Подошла небольшая группа здешних женщин и детей и встала в нескольких метрах от нас, внимательно к нам приглядываясь. Наконец сопровождающий вернулся в обществе прихрамывавшего мужчины в партизанской одежде. Тот был греком. Сказал нам несколько патетических слов, которые переводил сопровождающий, и мы пошли к первому бараку с краю. Нам велели войти внутрь, в большое помещение, где вдоль стен был в форме подковы сколочен из сырых досок деревянный помост шириной около двух метров. Нам объявили, что все мы будем жить здесь. […]
В полдень нас позвали к одному из бараков, где на костре, в большом котле, готовили пищу. Младшие дети получили половинную, а старшие целую пайку хлеба и, соответственно, половину либо целый половник теплого блюда в «манерке». Обычно это был баклажанный суп без соли и без вкуса (отвратительный!), фасолевый или картофельный суп, сваренный на сале или мясе из консервов. Иногда по вечерам или по утрам нам доставалась дополнительная порция хлеба с мармеладом либо овечьим сыром. […]
Лето было в разгаре, стоял жаркий август. Однажды утром по дороге проехала огромная колонна пустых, не покрытых тентами, серых грузовиков. Они направлялись к греческой границе. Под вечер колонна возвращалась. Машины были переполнены партизанами. Они ехали, не останавливаясь, в направлении Приенеса и Эльбасана. […] На эти несколько дней в лагере воцарилось настроение подавленности. Мы даже не заметили, что нам еще сильнее уменьшили рацион питания. […]
Спустя несколько дней, однажды утром, к нам неожиданно нагрянул отец. Мы не виделись больше года, с момента его мобилизации на службу к партизанам. Радость была огромной. Возможно, за десять дней до этого я, на самом деле, видел его в колонне автомашин с партизанами. Отцовский отряд после проигранного партизанами сражения отступил в Албанию. Там, после нескольких дней пребывания под Корчей и неудачного контрнаступления, их перевезли поближе к партизанскому учебному лагерю под Приенесом. Во временном лагере, без крыши над головой, собралось, по слухам, 2-3 тысячи партизан. Там их разоружили. Он узнавал о нас у командования. В конце концов ему сообщили, что мы находимся в гражданском лагере по Приенесом. […]
В начале октября отец попрощался с нами. Снова комок в горле и горькие слезы. Его забрали. Он не знал, куда едет. […]
Был разгар осени 1948 года. Начались дожди. Барак протекал со всех сторон, особенно с крыши. Ночи становились все длиннее и холоднее, а дни — все более серыми и короткими. В конце октября нам, наконец, сообщили: «Уезжаем!». Но куда? Победители в войне не собирались требовать нас назад и так и не сделали этого, а те, что нас забрали, не намеревались нас отдавать. Но отъезд так отъезд, тем более что он давал новую надежду. Мы быстро уложили свои скромные пожитки. […]
Мы отправились в путь по бездорожью Албании. Перед заходом солнца машины остановились и на них откинули брезент. Мы сидели в грузовиках еще с полчаса. Стало холодно. Кто-то заметил: «Эй, там вода!». Вскоре машины двинулись в ту сторону. Чем ближе мы подъезжали, тем больше воды было видно. Мы оказались в каком-то морском порту. Подъехали к огромному судну. […]
После недельного путешествия в погоне за солнечным закатом судно остановилось. Прежде чем это произошло, нам велели спрятаться. По лестницам, с палубы на палубу, мы шли за двумя мужчинами вниз. Спустились в машинное отделение и уселись в указанном месте, на полу у стены. Мы ждали примерно час, пока в машинном отделении вновь не раздался гул, и судно медленно тронулось. Оно шло потихоньку около часа, после чего опять остановилось. Вскоре оно снова двинулось, но уже полным ходом. Через четверть часа после этого мы вернулись на палубу. Нам вновь пришлось расстилать наши убранные постели. […]
Спустя годы мы узнали, что поочередно проходили заминированный, контролируемый англичанами Гибралтарский пролив, по которому могли пройти только под их надзором, и канал Ла-Манш. Было похоже, что нас — детей исхода — нелегально провозили «контрабандой». После двухнедельного путешествия, ближе к полудню, мы приближались к суше. Издали виднелись очертания большого города. Это была Гдыня. Это была Польша. Никто из нас никогда не слышал ни об этом городе, ни об этой стране.

Спиро Гагачовский вначале попал в санаторий для греческих и македонских детей в Душники-Здруе, затем в государственные воспитательные центры и школы в Згожельце, Шклярской-Порембе, Плаковице, Полице и Щецине. Окончив Щецинский политехнический институт, он работал на месторождениях меди в Нижней Силезии. На пенсии написал воспоминания «Прощание с родиной» (Любин 2009), из которых взят публикуемый фрагмент. Живет в Любине.

 

ФАНИС БИСТУЛАС
Родился в 1930 году в деревне Мазараки в Эпире, в северо-западной Греции. Присоединился к партизанам в 1948 году, принимал участие в крупнейших столкновениях с правительственными силами за горный массив Граммос. С ранением в живот попал в госпиталь для греческих партизан в албанском городе Гирокастра.

Это было 12 июля 1949 года. Вечером нас накормили обильным, как никогда, ужином. Потом, когда было уже темно, к бараку подъехали военные грузовики, крытые брезентом. Раненые начали выходить из бараков и собираться на площади. Кто-то называл номера, люди садились, и машины уезжали. Пришла моя очередь. Я залез в машину, тент в ней был опущен и хорошо зашнурован. Как долго мы ехали, я не помню. […]
Когда я вылез из машины на площадке у порта [Дуррес в Албании], то впервые в жизни увидел море вблизи. На рейде стояло огромное судно [«Костюшко»]. Мы по очереди забирались в ящик или корзину, а кран поднимал нас на верхнюю палубу. Оттуда нас забирали люди в белых халатах и вели по крутым лестницам вниз, на первую и вторую палубы. Меня положили на первой — здесь помещалось более 350 кроватей, на каждой лежало по два одеяла. Это были раскладушки, прикрепленные к палубе. […] Размещение всех раненых (около 750 человек) продолжалось всю ночь. Под утро судно начало отходить от берега. Я узнал, что мы плывем по направлению к Африке. И всё, больше никто не хотел ничего говорить. […]
Один из греков, знавший русский язык, наконец узнал, куда мы плывем. Он разговаривал с моряками, а потом переводил всем нам. Оказалось, что в Польшу. Не знаю, скольким из нас было известно, где эта страна. Мы только узнали, что это большое и богатое государство, не в пример бедной Албании, что в Польше много хлеба. […]
Так как мы постоянно плыли на север, то становилось все холоднее, и наше руководство потребовало вернуть одежду, которую у нас забрали. Это была большая груда одежды, а людей несколько сотен. Конечно, никто не мог найти своих вещей, так что брали что попало, лишь бы подходило. Я подошел к этой куче в самом конце, когда почти ничего не осталось. Только какие-то разбросанные кальсоны и тулуп. Взял, что было. […]
Мы были всё ближе к цели, и нам становилось все холоднее, несмотря на то, что стоял июль. Небо пасмурное, часто шел дождь. Такой сильный контраст, сильная климатическая перемена, происшедшая за какие-то две недели. Но нам это не мешало, мы не обращали на это внимания. Для нас самым важным было, куда мы плывем, и как там будет. Мы думали только о лечении, чтобы как можно скорее выздороветь. К этому холодному климату нам нужно было привыкать, пусть это и нелегко. Но нам говорили, что в Польшу мы плывем ненадолго, чтобы подлечиться и вернуться в нашу прекрасную, теплую страну. Это укрепляло наш дух.
Конец путешествия наступил неожиданно. […] Когда утром я проснулся, большинство людей уже вывели. Я вышел на верхнюю палубу. Солнце уже взошло, стоял туман, но было довольно тепло. Судно остановилось на рейде примерно в полутора километрах от берега. На суше были видны какие-то рыбацкие домишки, к судну подплывали несколько лодок, принимали людей и отвозили на берег. […] Там ждали военные грузовики с белыми тентами. Они забирали людей из лодок и отъезжали по асфальтовой дороге. По обеим ее сторонам виднелся сосновый лес. […]
Мы долго стояли на берегу. Смотрели то на море, то на песчаные дюны. Вдали мы видели какие-то заброшенные дома. Все это было для нас чуждым, неприветливым. Больше всего докучали комары, которые кусали лицо. […] Большинство из нас впервые оказалось вне Греции. Мы неожиданно попали в другие климатические условия. Но самое главное — подальше от войны, в безопасное место, где не слышны выстрелы. Мы были в стране, в которой царило спокойствие и в которой много хлеба. […]
Нас привезли прямо к воротам большого здания [военного госпиталя № 250 в Дзивнуве]. Вспомогательный персонал сразу же провел нас в столовую. Столы были уже накрыты. На них находились корзинки с ломтиками хлеба, блюдечки с маслом, тарелки с твердым мармеладом, нарезанным кубиками, и все столовые приборы. Посредине стояли большие посудины, в которых был кофе с молоком. […] Мы не знали, за что сперва браться, для чего служат все эти предметы: бокалы, тарелки, ножи и вилки. Переглядывались, робко принимаясь за еду. Персонал постоянно всего подкладывал. Мы были голодны с дороги и хотели пить. На судне было недостаточно продуктов, не хватало питья. […] Видя, что никто не собирается заканчивать трапезу, греческие распорядители стали выгонять нас из столовой. Они выкрикивали номера, которые мы получили на судне, и велели построиться перед зданием, где ожидали грузовики. […] Прежде чем попасть в свои отделения, нам пришлось пройти через большой зал с перевязочными столами. Врачи и медсестры вызывали каждого по его номеру. Нам нужно было раздеться, они осматривали и перевязывали раны. Старую одежду забирали и бросали в кучу. Мы получили новые рубашки и пижамы. Врачи обследовали каждого и направляли в соответствующее отделение. Меня определили на общую хирургию. […] Общение с персоналом происходило через переводчиков, так что вся эта процедура затянулась на несколько часов. Когда за мной уже закрепили кровать, медсестра велела мне искупаться. Впервые в жизни я видел такую роскошную ванную. […]
В собрании на площади [в первый день] принимало участие большинство греческих раненых и, несомненно, весь персонал. Все было хорошо организовано. Мы начали верить, что попали в хорошие руки, что эти люди не только хотят, но и наверняка смогут нам помочь. Мы встретились на этой площади, чтобы поближе познакомиться. Руководство госпиталя даже привезло какой-то оркестр, моряки играли на аккордеонах. Вначале мы чувствовали себя неуверенно. Поляки стояли по одну, а мы по другую сторону площади. Вдруг какие-то польки посмелее начали приглашать нас танцевать. Так начался прекрасный танцевальный вечер, который продолжался допоздна. Греческий комитет тоже старался не ударить лицом в грязь. Нам хотелось показать, что мы тоже умеем играть на музыкальных инструментах и танцевать. У нас был грек, который играл на кларнете. Его посадили на стул и танцевали вокруг него. […]
На другой день после приезда был первый врачебный обход. Заведующим в нашем отделении был хирург Хаусман. В течение десяти месяцев у меня было много таких врачебных обходов, но этот был самым важным. […] У меня сразу возникло доверие к доктору Хаусману. Я верил, что он меня вылечит. Во время этого обхода доктор попросил через переводчика, чтобы я рассказал свою историю. Спрашивал, когда и где я был ранен, и как меня лечили. Доктор слушал меня, время от времени потягивая носом, и кивал головой. Я обратился к переводчику с просьбой, чтобы доктор сказал мне, возможно ли «залатать» дыру в моей толстой кишке. До сих пор все говорили, что сделать это не удастся. Когда я говорил это, я заплакал. Для меня это был самый важный вопрос. Я был молод, хотел жить нормально. Мне стало представляться, какой кошмар я буду переживать с такой раной. Все это происходило в перевязочной. Доктор тщательно осмотрел рану. Улыбнулся и сказал, что все будет хорошо. Переводчик повторил это несколько раз. Поскольку я испытывал доверие ко всему персоналу, то уже не сомневался, что меня вылечат.

Фанис Бистулас покинул госпиталь в Дзивнуве в июле 1950 года. Ненадолго он оказался в Згожельце, а затем во Вроцлаве, где работал на кирпичном заводе. Окончив горный техникум в Валбжихе, устроился на работу в Нижнесилезское предприятие горнопромышленного оборудования, где проработал 30 лет. Свои воспоминания он выпустил в книге «Из Греции в Польшу» (Нова Руда, 2004), из которой взят публикуемый фрагмент. Умер в 2004 году.

 

ВЛАДИСЛАВ БАРЦИКОВСКИЙ
Хирург-ортопед, офицер Войска Польского, годы жизни 1916-2015. В июне 1949 года в качестве заместителя командира по лечебным вопросам руководил секретным хирургическим военным госпиталем № 250 в Дзивнуве, предназначенным для лечения беженцев из Греции, прежде всего партизан.

25 июля 1949 года судно пришвартовалось в порту Свиноустье. […] Накануне утром командир госпиталя полковник [Рышард] Каминский приказал подготовить несколько сот одеял, напитки в банках из-под молока и много бокалов. Все это погрузили на грузовики и ждали наготове. В колонну также включили все санитарные машины, бывшие в распоряжении части. Несколько часов колонна стояла неподвижно. Приказ выдвигаться не поступал. День заканчивался. Все уже думали, что тревога была преждевременной. Однако вечером со стороны штабного здания появился газик сопровождения. Колонна тронулась. Все вздохнули с облегчением, устав от ожидания. Кавалькада машин миновала пост в Мендзыводье. Теперь дорога вела в порт. […]
Ночью вся процессия въехала в порт. На рейде стояло огромное судно. На рассвете началось движение. Когда приступили к выгрузке, было холодно и еще темно. Тяжелораненых помещали в специальные клетки, которые переносили с палубы краном. Они немного мерзли во время этого короткого путешествия над судном, пока не оказывались на суше. Там возле них сразу же появлялись какие-то люди в неизвестной им форме, заботливо укутывали одеялами, укладывали на носилки и грузили в санитарные машины, которые тут же уезжали. Все пациенты потом подчеркивали, что первое впечатление было очень благоприятным. Внимательная опека, которой их окружили, придала им бодрости после периода неопределенности. Они чувствовали, что попали в хорошие руки.
Прибывшие выглядели необычно — одеты наполовину в гражданское, наполовину в военную форму, их пилотки походили на американские. Они были грязными, заросшими, запущенными и грустными. Ничего не говорили. Производили впечатление удивленных и неуверенных. Они с любопытством присматривались к стоявшим на берегу солдатам, некоторые вопросительно ощупывали их воинские знаки различия. У тяжелораненых были лишь временные перевязки — грязные окровавленные бинты и тряпки. Из-под них виднелись гниющие раны. Было похоже, что на судне не хватало перевязочных средств, а у тех, кто делал перевязку, были неумелые руки. У некоторых бросались в глаза деформации конечностей. […] Впечатление было сильным — картина нищеты и отчаяния. После завершения операции машины быстро покинули Свиноустье. Они проехали через пустое Мендзыздрое, прежде чем курортники успели проснуться.
Первая транспортировка стала сильным переживанием для персонала госпиталя. Мы давно готовились к ней. Я волновался, прежде всего, по причине ответственности, которая на мне лежала. […] Мы облегченно вздохнули, когда первые санитарные машины подъехали к отремонтированному концертному залу, превращенному в распределитель. Все оживились, беспокойство прошло. […]
Эти в большинстве своем простые люди пережили ад. Они приехали измученные, исхудавшие и больные, часто изможденные длительными страданиями. Плохо зафиксированные конечности причиняли им боль при каждом движении. У многих был жар. Некоторые тяжелобольные были даже не в состоянии радоваться окончанию путешествия. Но в основном они старались этого не показывать. И лишь немногие внешне проявляли недоверие. […] Не все хотели сдавать оружие, хотя им объяснили, что они отдают его просто на хранение. Они были привязаны к своим пистолетам и партизанским обрезам. […]
Они лежали на кроватях, поставленных рядами по обе стороны огромного зала. С восхищением рассматривали груды тазов для мытья, графины с водой, стопки пижам и тапочек, банки из-под молока, наполненные напитками. Некоторые преодолевали рефлекс брать еду про запас, под подушку. А вдруг завтра не будет, как это случалось в партизанах. Но из происходящего вокруг они могли сделать вывод, что эта страна богаче тех, в которых они находились раньше. […]
Труднее всего нам было найти общий язык с нашими пациентами. В первые часы знакомства много недоразумений возникало из-за того, что жесты подтверждения и отрицания у греков и поляков имеют противоположное значение. Слово «нэ» и качание головой означало подтверждение, тогда как «охи» и кивок — отрицание. Иногда это вызывало, особенно у более тяжелых больных, нетерпеливые жесты. Однако большинство пациентов без слов понимали указания сестер, которые порой сопровождались грубоватыми, доброжелательными тычками, со смехом воспринимавшимися обеими сторонами.
Источник: Владислав Барциковский. Греческий госпиталь на острове Волин. - Щецин 1989.

***

Люди прибывали из Греции в Польшу в несколько этапов и разными путями. Первыми приехали дети — в три приема в 1948 и 1949 годах, привозимые по большей части поездами из временных центров, прежде всего из Румынии. Для них подготовили воспитательные центры на курортах Нижней Силезии, в частности Лондек-Здруй, Щавно-Здруй и Мендзыгуже. В 1949-1950 годах в Польшу прибывали взрослые, в основном морским путем из албанских портов — в Свиноустье, Дзивнув и Гданьск. Оттуда раненых перевозили в госпиталь № 250 в Дзивнуве на острове Волин, а остальных поездами до Мендзыгуже или Душники-Здруя. После 1950 года в результате операции Красного Креста по воссоединению семей до Польши добралось еще несколько сот беженцев. В результате этой акции в 1955 году их было здесь уже более 15 тысяч, в том числе 7410 македонцев, 7357 греков и 448 валахов*.
В первые годы пребывание беженцев в Польше было строгой государственной тайной, а внутри самой группы царили чемоданное настроение и готовность к дальнейшей борьбе. В 1950 году греков и македонцев собрали в Згожельце, где для детей были созданы школы, а для взрослых рабочие места и дома-интернаты. Однако со временем, когда ослабла пропаганда Коммунистической партии Греции, призывавшая к немедленному возвращению на родину, организационные структуры беженцев стали расширяться, а сами они интегрироваться с польским населением и адаптироваться к новым условиям. Был создан Союз политических беженцев из Греции в Польше со штаб-квартирой во Вроцлаве, начала выходить собственная газета. Уже в первой половине 50-х годов многие взрослые были трудоустроены на промышленных и сельскохозяйственных предприятиях в Нижней Силезии и Бещадах. В 1951 году македонские и греческие дети были устроены в воспитательный центр в г. Полице, а затем в польские средние школы.
Трудно определить, сколько бывших беженцев живет сейчас в Польше. Большинство македонцев еще в 60-е эмигрировало в Югославию либо Болгарию, а оттуда в Канаду, Австралию и США. Политические перемены в Греции, начавшиеся после падения военной диктатуры в 1974 году, сделали возможным возвращение беженцев на родину. Те, что остались в Польше, приняли польское гражданство и интегрировались с польским обществом.

Анна Курпель (р. 1985) — этнолог и антрополог культуры, кандидат исторических наук, автор книги «Четыре фамилии, два имени. Македонские военные беженцы в Нижней Силезии» (Познань, 2015). Проводит исследования культурного наследия Нижней Силезии, работает в Польском этнологическом обществе и фонде «Стрекоза»*.