Стало безопаснее. Пожилые люди воруют меньше

С Анджеем Семашко беседует Петр Шиманяк

— Только что опубликован пятый выпуск «Атласа преступности в Польше», флагманского издания Института правосудия*. Он выявил много интересных тенденций. Одна из них определенно радует — это заметный спад обычной преступности. У нас стало меньше убийств, разбоев, ограблений, угонов автомобилей. В последнем случае спад просто колоссальный, особенно по сравнению с 90-ми, когда угоны были настоящим бедствием.
— Действительно, в 2013 г. общий показатель преступности оказался на 25% ниже, чем в 2002–2004 годах. А в некоторых категориях еще ниже. Если речь идет о угонах автомобилей, то статистика просто поражает. В пиковые годы мы регистрировали по было 75 тысяч угонов, сегодня — ок. 15 тысяч. Это пятикратный спад. Значительно уменьшилось число разбоев и — что особенно радует — убийств. Их стало вдвое меньше. Эти тенденции видны очень явно, особенно, если следить за статистикой на протяжении длительных временных интервалов, а ведь мы, вместе с Беатой Грущинской и Мареком Марчевским, занимаемся анализом информации с 1990 года. Если смотреть с такой далекой перспективы, нам есть чему радоваться.
Забавно! Насколько легче было криминологам объяснять рост преступности, а вот понять, почему показатели падают, они не в состоянии. Притом, мы это также показываем в «Атласе», спад характерен не только для нашей страны. Мы, правда, представляем данные из Польши только на фоне стран Евросоюза, но то же самое относится, например, к США или Австралии. Можно говорить просто о всемирной тенденции к спаду. Я не чувствую себя компетентным, чтобы объяснять этот тренд в мировом масштабе, так что позвольте мне ограничиться анализом отечественных показателей. Хотя некоторые закономерности, которые мы наблюдаем в Польше, относятся и к другим странам. Прежде всего, вместе со старением обществ, уменьшается группа особого криминального риска, которую составляют люди молодые либо очень молодые — в возрасте до двадцати с чем-то лет. У нас уменьшение этой группы было весьма значительно, тем более что оно усиливалось за счет не только демографических факторов, но и эмиграции, также касающейся в первую очередь молодежи.
— Откуда известно, что именно возраст является той существенной характеристикой, определяющей преступность? Ведь есть страны, в которых преступность вовсе не растет вместе с ростом этой группы населения.
— Но это исключения, подтверждающие данное правило. К примеру, в Лондоне несколько лет тому назад группа особого риска значительно увеличилась, но преступность по-прежнему снижалась. Однако есть многие факторы, ассоциировавшиеся до сих пор с ростом преступности, — например, растущее социальное расслоение, этнически смешанный состав населения, изменение прежней модели семьи, — которые теперь уже не имеют такого значения. Более того, оказывается, что спад преступности, похоже, не зависит от уголовной политики, проводимой в данной стране: сурова она или мягка — преступность все равно уменьшается. В последнее время было модно ссылаться на введенную в Нью-Йорке политику «нулевой толерантности», которая привела к снижению количества преступлений. Чепуха. В других крупных городах США, где таких решений не принималось, преступность снизилась еще больше. Поэтому у нас, криминологов, большие проблемы. За долгие годы мы привыкли объяснять причины роста преступности, но как объяснить ее спад, если все факторы, которые до сих пор вызывали ее рост, по-прежнему действуют, возможно, с еще большей силой? Возвращаясь, однако, к причинам столь явного снижения преступности, нужно также подчеркнуть, что произошло существенное изменение т.н. структур возможностей, например, из-за резкого уменьшения ценности потребительских благ. Это особенно относится ко всякого рода электронике.
— То есть кражи меньше окупаются?
— Вор тоже калькулирует, окупится ли его кража. Этот расчет сегодня представляется значительно менее выгодным. Чтобы вывезти из среднестатистической квартиры относительно ценную аппаратуру, нужно располагать каким-нибудь грузовичком. Телевизоры становятся всё больше, неудобнее, придется потаскать, чтобы затем продать скупщику по 50 злотых за штуку. Где доход, а где риск? Кроме того, стоит отметить, — а это дается мне нелегко, так как я весьма критично отношусь к деятельности нашей полиции — что некоторые показатели раскрываемости за последние годы значительно улучшились. Это тоже увеличивает риски преступной деятельности. Не забывайте и о том, что о нашей безопасности печется не только полиция, но и, к примеру, муниципальные службы порядка. Хотя их служащие главным образом выписывают штрафы за неправильную парковку, но они всё же есть, и их видно. К этому следует еще добавить армию охранников, насчитывающую несколько сот тысяч человек. Они тоже заметны и увеличивают риск, который преступник должен принять во внимание. К тому же еще камеры. Я не переоцениваю значения мониторинга, сам помню, как несмотря на все камеры у нашего бывшего сотрудника украли велосипед. Мы ведь располагаемся там же, где Апелляционная прокуратура. Но все же в этом отношении наш мир уже довольно оруэлловский, и такой мониторинг есть повсюду. Камеры в детских садах, школах, на стадионах, не говоря уже о супермаркетах. Последний крик моды — автомобильные регистраторы. Даже если мониторинг не отпугнет, то может помочь поймать преступника, так что риск с его стороны возрастает. Существенно улучшились у нас и такие показатели, как так называемые элементы ситуационного предотвращения, например, освещение улиц. Все вместе дает результат в виде уменьшения преступности. Конечно, это не означает, что вскоре криминологам будет грозить безработица.
— Ведь, как известно, в природе ничто не исчезает. И это еще одна тенденция, на которую вы обратили внимание в аннотации к «Атласу», и о которой я хотел побеседовать. Спаду преступности в одном месте сопутствует скачок в другом.
— На наших глазах меняется характер преступности. Она все в большей степени переносится из реального в виртуальный мир. У интернет-мошенников на совести уже несколько десятков или несколько сот тысяч жертв. В этой области соотношение преступлений, о которых мы знаем, с количеством тех, о которых нам неизвестно, просто чудовищно. Однако даже традиционная преступность меняет свое обличье.
— Становится менее жестокой.
— Да, но это объясняется не добросердечием членов организованных преступных групп, а тем фактом, что традиционные сферы их деятельности — нападения на дальнобойщиков или вымогательство — уже не так привлекательны по сравнению с тем, сколько можно заработать на серьезном, часто даже разовом, жульничестве с налогом НДС. Это недавно признал глава Центрального следственного бюро, из наблюдений которого следует, что гангстеры, которые у нас постепенно начинают выходить из тюрем, уже не возвращаются к тому, за что их посадили. Теперь они главным образом занимаются организованной экономической преступностью, которая приносит многократно большую прибыль. Так что, это неправда, будто у нас нет проблем.
— Да, но это не так заметно. Из периодически публикуемых опросов следует, что ощущение безопасности у поляков растет. Складывается впечатление, что рост преступности такого типа вовсе не должен нарушить этого ощущения безопасности, если и дальше будет снижаться число, назовем их так, традиционных преступлений. Одно дело, когда кто-то на улице украдет у меня бумажник и при этом даст мне в глаз, другое, когда кто-то меня обманет через интернет.
— Конечно. Тем более, что часто пострадавшим оказывается даже не конкретный Ковальский, а Казначейство или какой-нибудь банк. Если кто-то привяжется ко мне на улице и — не дай Бог — побьет, я почувствую это на собственной шкуре. В случае экономических преступлений нет ощущения непосредственной угрозы. В связи с этим, мы как общество чувствуем себя, несомненно, в намного большей безопасности, чем в конце 90-х годов или в начале нынешнего столетия. Мы ведь просто либо совсем ничего не знаем об этих виртуальных преступлениях, либо, даже если знаем, то нам это безразлично. Тем временем, мошенничества с НДС оцениваются более чем в 30 млрд злотых в год. Это сумма, которую я даже представить себе не могу. Однако сознаю, что бороться с этими махинациями нелегко.
— Удивляет также большая неравномерность географического распределения преступлений. Почему для воеводств на восточной границе характерен гораздо более низкий показатель, чем для остальных?
— Это интересно. Мы наблюдаем эту тенденцию с начала работ над «Атласом». Самый высокий уровень преступности мы неизменно имели в Нижнесилезском, Западно-Поморском, Любушском и Силезском воеводствах, а самый низкий — в восточных воеводствах, то есть в Подляском, Люблинском, Подкарпатском и Свентокшиском. Что общего между этими воеводствами, имеющими самый низкий уровень преступности? То, что они беднее других. В свое время один корифей науки об уголовном праве начал свое интервью для какой-то газеты таким, довольно бесцеремонным, утверждением: «Общеизвестно, что преступность возникает от бедности и безработицы». Однако этот пример явно демонстрирует, что преступность положительно коррелируется с богатством, а не с бедностью. Все это, конечно, не так однозначно, ведь могут иметь значение и другие факторы, как, например, относительно сильные социальные связи в восточной части страны. Во всяком случае, по крайней мере в Польше, нет такой ситуации, что в бедных районах с высоким уровнем безработицы преступность выше. Наоборот — чем богаче воеводство, тем выше преступность.
— Столь же удивительны большие различия между отдельными воеводствами в плане раскрываемости преступлений.
— Это один из тех случаев, при которых специалисту достаточно взглянуть на данные, чтобы понять, что такие различия просто невозможны. Не может быть такого, что в одном воеводстве раскрываемость около 10%, а в другом 40%. Кто-то здесь расходится с истиной, кто-то манипулирует статистикой. Я сообщал об этой проблеме двоим или троим очередным командующим полиции. Одни пожимали плечами, другие обещали, что проверят и, проверив, как собираются данные, продолжают утверждать, что всё сходится, и перед нами вовсе не креативная статистика. Лично я по-прежнему сомневаюсь, потому что столь большие различия, на мой взгляд, невозможны.
— Говорят, нет большей лжи, чем статистика. Некоторые данные, представленные в «Атласе», могут, на первый взгляд, исказить картину явления. Например, статистика гласит, что если сравнить 2002 и 2012 годы, то у нас стало в 2,5 раза больше преступлений, связанных с наркотиками. Но не вызван ли этот рост изменением законодательства, согласно которому стало наказуемо владение одурманивающими средствами?
— То, что выросло число преступлений, связанных с наркотиками, не должно автоматически означать, что они также стали более серьезными. Обычно, это не какой-то большой наркобизнес, а просто владение. Мы имеем рост преступности, связанной с наркотиками, вследствие простой законодательной процедуры. Криминализация владения даже небольшими количествами в значительной степени повлияла на этот рост. Но это фрагмент большого целого. Ведь совсем недавно изменили нижнюю границу при мелких кражах. Порог суммы, начиная с которой появляется состав преступления, подняли с 250 злотых до 1/4 минимального размера оплаты труда, и эта граница к тому же подвижная. Что в свою очередь приведет к снижению количества преступлений в статистическом отражении. Впрочем, это уже не первое такое изменение. Помню, когда в середине 90-х повысили до 250 злотых порог, отделяющий правонарушение от преступления, командующий полиции созвал специальную пресс-конференцию, во время которой хвалился на фоне диаграммы, как прекрасно работает полиция и как снизилось количество краж. Ничего не снизилось, просто изменилось определение кражи. То же самое мы наблюдаем в отношении пьяных велосипедистов. Ведь таких «преступников» было более 100 тысяч. Но как это замечательно улучшало статистику раскрываемости. Достаточно было устроить засаду у какой-нибудь деревеньки, и можно было останавливать все новых велосипедистов, благо там каждый был немного навеселе.
— Полиция очень любит преступные деяния такого рода. Ведь одновременно с выявлением преступления у нас сразу появляется найденный виновник. Когда езда на велосипеде в нетрезвом состоянии стала лишь правонарушением, число таких нарушителей вдруг резко уменьшилось.
— Потому что их выявление уже не так выгодно. Что интересно, многие годы полиция публиковала раскрываемость NN. То есть раскрываемость виновных, личность которых не была известна в момент заявления о совершении преступления. Это была настоящая раскрываемость, где нужно было шевелить мозгами, выполнять какие-то действия, самостоятельную умственную работу, чтобы установить преступника, а не встать на краю деревни и устроить засаду на велосипедиста. Я не удивляюсь полиции, что она перестала публиковать такие данные, так как они выглядели бы поистине драматично. А эти показатели раскрываемости, особенно общая раскрываемость…
— На примере изнасилований раскрываемость вовсе не так уж высока.
— С другой стороны, чтобы не глумиться над полицией, нужно отдать ей должное: ведь все-таки, по крайней мере в нескольких случаях, раскрываемость значительно выросла. Я имею в виду убийства, угоны автомобилей и т.д. Нельзя же сказать, что это всего лишь артефакт. Полиция действительно работает лучше. Что тоже усиливает отпугивающий эффект.
— Несмотря на то, что полицейских у нас не так уж и много по сравнению с другими странами.
— Да, хотя следует заметить, что некоторые страны, отчитываясь о числе сотрудников, включают в состав полиции и всякого рода муниципальные службы, аналогичные нашей муниципальной полиции. Тем не менее, если говорить об основном личном составе, то мы вовсе не полицейское государство. По крайней мере, в смысле численности личного состава. Зато мы фактически являемся, и это подтверждается в очередной раз, прокурорским государством. Наконец-то у нас что-то получилось. В плане количества прокуроров, мы в Евросоюзе настоящая сверхдержава.
— Отражается ли это как-то на эффективности прокуратуры и судов? Такой показатель, как количество приговоров в соответствии со ст. 335 и 387 Уголовно-процессуального кодекса, то есть в ситуации, когда преступник признает свою вину и договаривается с прокурором о мере наказания, которую затем утверждает суд, свидетельствует об эффективности прокуратуры или совсем наоборот?
— Здесь мы имеем дело с новым качеством. Больше половины приговоров выносится именно таким консенсуальным способом. Не скрою, процессуально эти дела несопоставимо проще, чем те, при которых выяснение происходит обычным образом во время судебных заседаний. Есть соглашение, суд проштамповывает, и дело можно завершить за один вечер. В связи с этим следовало бы ожидать, что раз уж половина дел рассматривается в консенсуальном режиме, то быстрее будут идти процессы по остальным делам. Но я этого как-то не наблюдаю. Я, конечно, не противник консенсуального судопроизводства, сомнения у меня вызывает только то, что при этом способе выносятся чаще всего — чтобы не сказать: почти исключительно — условные приговоры.
— Наименее желательные, во всяком случае, в соответствии с новой пенитенциарной политикой, введенной недавно путем значительной новеллизации уголовного кодекса.
— Если уж мы говорим о форме пенитенциарной политики, хочется обратить внимание на резкие изменения в отношении применения временного задержания.
— За излишнее применение этой меры мы постоянно получали оплеухи от Европейского суда по правам человека.
— Это так. Ведь их, действительно, было слишком много, но у меня складывается впечатление, что в «политике задержаний» нас бросает из стороны в сторону. Если раньше было слишком много временных задержаний, то теперь появляются сомнения, не перегибаем ли мы в другую сторону. Меня просто бесит, и я этого не скрываю, когда я вижу, как отпускают на свободу членов организованных преступных групп, потому что нет оснований для применения такой предупредительной меры. Если говорить о количестве временных задержаний, то еще в начале этого столетия мы, действительно, были во главе стран Евросоюза. В настоящее время мы в самом хвосте — среди стран, известных своим либерализмом в обращении с преступниками, таких как Швеция или Дания. Что-то произошло за последние 15 лет, и это вызывает у меня смешанные чувства. С одной стороны, ушли в прошлое длившиеся годами следственные аресты, которые были уже не перегибом, а просто каким-то кошмаром. С другой — мы ударились из крайности в крайность. Мне это не совсем нравится. Другие страны отличаются очень высокой стабильностью, если говорить о показателях временно задержанных на 100 тыс. жителей или в процентах от количества заключенных в тюрьмах.
— Исследуя в течение последних 25 лет явление преступности, являетесь ли вы сторонником усиления или смягчения наказаний?
— Я, скорее, сторонник не суровых наказаний, а наказаний вообще — без прилагательного. Та пенитенциарная модель, которая действовала в Польше последние 25 лет, сутью которой было условное наказание, была очень плохой. Если по убеждению самих преступников условное наказание равно оправданию, значит, что-то в этом механизме дало сбой. Да, нельзя всех сажать в тюрьму, ведь у нас количество заключенных всё еще намного больше, чем в странах Западной Европы. Но какое-то наказание должно быть. Я, к примеру, большой энтузиаст домашнего ареста с электронным контролем.
— Который у нас как раз успешно провалился.
— Это так, и нужно незамедлительно изменить соответствующие правила. Однако это отличное и довольно эффективное наказание, более того, его можно успешно применять и в качестве альтернативы временному задержанию. Ведь, как невооруженным глазом видно из «Атласа», структура наказаний у нас странная: очень мало коротких сроков лишения свободы, до полугода. Несколько лучше обстоит дело с наказаниями до года. Однако больше всего в Польше сроков в диапазоне от года до трех лет. Вот только они бессмысленны. Всё равно, за это время никого не ресоциализируешь, впрочем, согласимся, что тюрьма никого не ресоциализирует… А с другой стороны, мы отстаем, если речь идет о длительных сроках заключения, 10 лет и выше. Так что, наша пенитенциарная система совсем не так сурова, как о ней нередко говорят. Я бы предложил принципиально перестроить применение безусловных наказаний. Что произойдет, если какой-нибудь мелкий преступник посидит в тюрьме две недели или месяц? Или по выходным…
— Увеличатся затраты, так как они максимальны в момент приема заключенного в месте лишения свободы.
— Да, мне знакомы эти аргументы тюремщиков, для них такие короткие сроки неудобны с бюрократической точки зрения. Я не согласен с их доводами. Почему подобные меры наказания в других странах могут действовать, а у нас нет? Ну и наконец, какое обществу дело до удобства тюремных служб? Хвост не может вертеть собакой. Нам не хватает мер наказания на уровне шлепка.

 

Анджей Семашко (р. 1950) — польский юрист, профессор права, с 1992 г. директор Института правосудия. Автор нескольких десятков научных книг и статей, в том числе издательской серии «Атлас преступности в Польше».