И мое упрямство, и мое представление о поэзии…

Со Святославом Свяцким, в ноябре отметившим свое 85-летие, беседовала Татьяна Косинова

Фото: Надежда Киселева

Выдающийся переводчик польской литературы Святослав Павлович Свяцкий родился в Ленинграде 24 ноября 1931 года. К его 85-летию по инициативе польской миссии в Петербурге издали переведенные им «Крымские сонеты» Адама Мицкевича. Книгу выпустило информационно-издательское агентство «Лик».
Святослав Свяцкий на переводческую стезю ступил еще в студенчестве, переводил с французского, немецкого, сербского, болгарского языков, но с середины 60-х начал отдавать предпочтение польским поэтическим и прозаическим переводам. Частью русского поэтического языка Святослав Свяцкий сделал поэзию Адама Мицкевича, Юлиуша Словацкого, Циприана Норвида, Северина Гощинского, Юлиана Тувима, Чеслава Милоша, Виславы Шимборской, Ярослава Ивашкевича, Збигнева Херберта, Эвы Липской и других польских поэтов от Ренессанса до ныне здравствующих. Многие в России знакомы с переводами Свяцкого с детства, не подозревая об этом: книги о Мишке Ушастике, Каролинке и Фердинанде Великолепном перевел именно он. Его труд по достоинству оценен в Польше: Святослав Свяцкий удостоен многих польских литературных наград и премий, в 2011 году он стал четвертым в мире и первым в России обладателем титула «Посол польского языка за рубежом».

— Почему к вашему юбилею изданы именно «Крымские сонеты»?
— 85 лет — это не годовщина, не юбилей, а мираж, я бы сказал. Мой перевод «Крымских сонетов» — это одновременно и мое упрямство, и представление о поэзии. Я начал переводить три сонета из «Крымских сонетов» тогда, когда был еще студентом. В книгу «Поэзия западных и южных славян»* вошел мой перевод сонета о Балаклаве «Развалины замка в Балаклаве». Это издание организовывал тогдашний заведующий кафедрой славянской литературы филологического факультета ЛГУ Сергей Сергеевич Советов. При его живом содействии и помощи внешнего редактора, которым был поэт Всеволод Александрович Рождественский, в этот сборник было включено несколько произведений Адама Мицкевича в разных переводах.
Почему я начал переводить это произведение, я и сам не знаю. Как-то оно меня и взволновало, и вдохновило, и книга «Крымские сонеты» в оригинале мне попалась... Когда я перевел несколько сонетов, то увидел, что перевожу-то я плохо. Меня не удовлетворяли мои переводы, но мне не нравились и многие переводы, сделанные до меня. Я решил создать комплекс переводов, который бы меня устроил, свою версию. В конце концов, я так и не знаю, хороша она или нет. Трудно сказать.
Работал я над «Крымскими сонетами» больше пятидесяти лет: переводил понемножку, урывками и заново переделывал. Это длилось на фоне моей переводческой работы над стихотворными текстами польских авторов и другими произведениями самого Мицкевича. За время работы над «Крымскими сонетами» я перевел «Пана Тадеуша», потом вторую поэму Мицкевича — объемом поменьше, но тоже изрядную — «Конрада Валленрода» и ряд других его произведений. Всё это время я занимался переводом поэзии, в основном — польской.
— За прошедшие полвека изменился ли ваш взгляд на эти стихи?
— Я бы не сказал, что как-то сильно изменился мой взгляд на оригинал. Мицкевича я стал лучше понимать, так мне представляется, потому что о нем я много прочитал за эти годы, вдумывался в его тексты. По поводу других русских переводов мне трудно высказываться.
— Кого бы все-таки вы отметили из тех, кто переводил «Крымские сонеты»? Кто вам ближе всех?
— «Крымские сонеты» переводил, я бы сказал, легион переводчиков, это наиболее часто переводимое произведение Мицкевича, ни одно другое произведение не имеет такого числа переводов. Вскоре после того, как были опубликованы эти сонеты, возникла волнообразная эпидемия их переводов. Все началось с Вяземского, который перевёл сонеты прозой. Затем переводили современники Мицкевича, вроде поэта Ивана Козлова, который был с Мицкевичем знаком. Кстати, переводили эти сонеты и другие поэты и переводчики, скажем, Николай Берг, который полностью перевел «Пана Тадеуша». А потом возникло какое-то затишье, затем вновь стали переводить. В советское время Мицкевич также не был обойдён вниманием, хотя разные были периоды, как известно, в деятельности советских переводчиков. В. Левик очень достойно перевел «Крымские сонеты», О. Румер тоже прекрасно перевел, так что у меня были сильные соперники. Отдельные сонеты переводили великие мастера — это Лермонтов, Майков, Бунин, Ходасевич. Поэтому кроме того, что мне хотелось создать свою версию «Крымских сонетов», посоперничав с другими переводчиками и мастерами, хотелось показать что-то своё, на что я способен. Может быть, способен, может быть, не способен, конечно.
— Этот выбор как-то связан с тем, что недавно произошло с Крымом, что сейчас с полуостровом происходит? Вы как-то связываете это с политикой?
— Свою работу над «Крымскими сонетами» мне трудно связать с политикой, просто потому что я переводил их в течение пятидесяти лет. За это время менялся строй государства, происходили изменения в политике, идеологии, границах. Настроение общества тоже менялось, менялся взгляд на художественную литературу, на поэзию, это отношение было очень неустойчивым. Поэтому трудно сказать. Просто это мой последний законченный перевод, который еще не был опубликован.
— Для вас это никогда не играло роли?
— Разумеется, играло. Живой человек имеет дело с живой литературой. А литература переводческая всегда живая, потому что перевод — это дело сегодняшнего дня. Поэтому, конечно, играло, иначе и быть не может.
— Почему у Мицкевича именно Крыму посвящен этот цикл? У него же нет законченного цикла о Петербурге.
— Но о Петербурге он, однако, написал больше, чем о Крыме, — просто эти стихи не сформированы в какое-то одно цельное произведение. Что касается Крыма, то его очень легко можно понять. С февраля по ноябрь 1825 года Мицкевич жил в Одессе. Это был молодой город, а Крым в то время, когда Мицкевич его посетил, — в августе 1825 года — был молодым государственным образованием в пределах Российской империи. Для Одессы, где в то время сконцентрировался цвет русского общества юга России, Крым был местом паломничества: все сливки одесского общества ехали в Крым. Мицкевич принял участие в поездке, потому что её организовала его любимая женщина, известная Каролина Собанская, которую одни хвалили и обожали, другие страшно ругали, называя «демоном».
Три года назад для журнала «Газета петербургская» выходящего на польском и русском языках, я написал очерк об Адаме Мицкевиче и Каролине Собанской*. Это была незаурядная личность. Каролина родилась в 1794 году в семье известного польского магната Адама Жевуского. Из-за финансовых проблем ее рано выдали замуж за кредитора отца — богатейшего помещика и одесского негоцианта Иеронима Собанского. Этот брак был для аристократки мезальянсом. Переехав к мужу, Каролина Собанская довольно быстро стала гражданской женой генерала Ивана Витта, поляка по происхождению и военного губернатора Одессы, держала модный салон в Одессе. Мицкевич, как и за полгода до него Пушкин, наслаждался в Одессе жизнью, по его собственному признанию, «жил, как паша». В салоне Собанской он выступал в роли еnfant terrible и был безумно влюблен в хозяйку, посвятил ей ряд стихотворений. До сих пор спорят об адресатах его стихов того периода, но, безусловно, они адресованы Каролине, в том числе и «Крымские сонеты», которые он посвятил «товарищам по крымскому путешествию».
Экспедицию в Крым снарядил фактический муж Каролины Иероним Собанский как увеселительную морскую поездку, они плыли на корабле. Однако, по-видимому, мотором всей экспедиции была сама Каролина Собанская и генерал Витт. Генерал Витт отправился в Крым по служебной надобности: предполагалось посещение Крыма императором Александром I. Витт не то чтобы терпел, скорее, относился с безразличием ко всяким затеям Каролины, в том числе к ее роману с Мицкевичем. Принимал участие в поездке и старший брат Каролины, писатель Генрик Жевуский, автор исторических романов. Был на борту судна и тайный полицейский агент Александр Бошняк, который во время путешествия в Крым представлялся Мицкевичу энтомологом и рассказывал о насекомых и кораллах, а на самом деле осуществлял надзор и собирал сведения о его политических взглядах и положении дел на родине. Мицкевич был в поездке почётным гостем и поэтом, но существовал более или менее автономно: ходил и ездил по тем местам, которые ему были более всего интересны. Отражением его впечатлений и явились «Крымские сонеты».
— Скажите несколько слов о значении «Крымских сонетов».
— Этот цикл чрезвычайно важен для развития польской литературы, потому что до этого экзотика южных стран не так уж сильно отражалась в польской литературе. Это было, пожалуй, самое первое и сильное обращение к этой теме в поэтическом тексте. Значение «Крымских сонетов» также велико и для русской литературы. Фактически одновременно, чуть пораньше, Пушкин написал «Бахчисарайский фонтан», где экзотическая тема присутствует и звучит с особой силой. Но «Крымские сонеты» оказались даже более привлекательным материалом для русской публики в какой-то период, чем произведение Пушкина, потому что в них отражена собственно экзотика, а у Пушкина это только фон для раскрытия любовной темы и всяких перипетий.
— Какие ваши переводы других польских поэтов можно было бы сравнить со значением ваших переводов Мицкевича? Кто-нибудь для вас был так же важен?
— Вислава Шимборская, конечно. Наше знакомство состоялось в 1963 году, когда наряду с другими русскими литераторами я был приглашен в ее дом в Кракове. Потом был обмен письмами. Она с пониманием отнеслась к моему желанию переводить ее стихи. Возникла связь, которая в конечном итоге вылилась в книгу моих переводов ее стихов разных лет*. В этот том включены переводы из восьми основных книг Шимборской.
— Над чем вы сейчас работаете?
— Я хочу продолжать писать о Мицкевиче. Написаны два очерка, хотелось бы продолжить — написать цикл очерков, возможно, книгу. Получилось так, что о Мицкевиче писали много. Можно было писать после смерти Николая I, когда Крымская война была проиграна, — тогда и появилась тема Мицкевича в русском литературоведении. Но она появилась уже поздновато, потому что эпоха прошла. При советской власти, возможно, благодаря Каменеву, формировалось отношение к литературе как большому и важному явлению, и к Мицкевичу — тоже, на него обратили внимание. Польской литературой и Мицкевичем, в частности, занялся Владислав Ходасевич, под его редакцией предполагалось издать сборник Мицкевича, он делал переводы и комментарии, но сборник не вышел — Ходасевич эмигрировал. В 30-е годы, в эпоху страшного террора, начиная с 1936 года, интерес к литературе был потерян, вернее перекрыт. После войны он, казалось бы, воскрес, но уже в конъюнктурном плане, поскольку польская литература стала «замечательной литературой наших друзей из стран народной демократии». В последнее время на польскую литературу стали смотреть более объективно: что интересно, что менее интересно. Но получается, что периода, когда можно было бы более или менее объективно смотреть на Мицкевича, чтобы просто понять его, — такого периода не было, это упущено. Я думаю, что сейчас нужно не его полное жизнеописание на русском — важнее описать его восприятие России и восприятие Мицкевича в России.
— Что бы это могло открыть, как вы думаете? Почему было бы важно знать и учитывать сегодня восприятие Мицкевичем России?
— Потому что мы, русские, могли бы посмотреть на себя чужими глазами. И это бы, быть может, способствовало тому, чтобы мы наконец взглянули на себя своими собственными глазами.