Путешествующий философ

С Михалом Мильчареком беседует Татьяна Косинова

Михал Мильчарек занимается русской философией и путешествует по России. В Ягеллонском университете, где он совсем недавно защитил кандидатскую диссертацию по философии Василия Розанова, специально для него придумали курс североведения. В конце марта этого года Михал впервые начал рассказывать будущим славистам и русистам о Сибири, Русском Севере, их культуре и метафизике этих пространств. Вероятно, на сегодняшний день он — один из редких, если вообще не единственный поляк, объехавший автостопом 74 региона России. Не столько ради новомодного пространственного поворота, но из личных предпочтений, тянущихся с детства, в каждой новой точке Михалу важно соотнести её с расположением на карте и координатами, определить, сформулировать и зафиксировать метафору места.

Среди достижений Мильчарека — первые переводы на польский основных текстов русского философа Николая Фёдорова (1829-1903) и комментарии к ним, переводы и комментарии к наследию Василия Розанова (1856-1919). Зимой 2016-го закончилась большая стажировка Михала в Петербурге. В марте 2016 мы побеседовали с ним о его научных интересах и философии русских пространств в Петербурге, куда он приезжал перед своим первым летним семестром в краковской alma mater в качестве преподавателя.

 

 

— Почему для своей кандидатской диссертации вы выбрали Василия Розанова?

— На польском языке существует только две книги о Розанове, они уже немножко устарели, потому что были написаны в начале 90-х годов, когда не все произведения Розанова были изданы или переизданы в самой России. Я решил написать о феномене Розанова в целом — с первой его книги «О понимании...» до последней «Апокалипсис нашего времени», потому что мне показалось: если отрицать поверхностный взгляд, то можно уловить некоторую идею, проходящую через все его сочинения, всю его философию. Для меня ключевая метафора — это древо жизни. Это ключ к творчеству Розанова.

— До этого вы впервые переводили на польский язык и комментировали Николая Фёдорова. Какая связь между Фёдоровым и Розановым? Вы нашли эту связь?

— Я выбрал Розанова как следующего философа, которым можно заниматься, именно потому, что он полная противоположность Фёдорову. У Фёдорова грандиозный проект — воскрешение всех мертвых, — который охватывает всю Вселенную, всё время — прошлое и будущее. У Розанова — наоборот: интимная философия, философия частной жизни, философия сексуальности. Между тем Фёдоров рассматривал сексуальность как проявление слепой природы, которую нужно как-то преодолеть. Но есть одна точка, общая и у Фёдорова, и у Розанова. И тот, и другой защищали саму идею жизни. Только Розанов хотел это делать путем продолжения рода, плодовитости, сексуальности, а Фёдоров путем воскрешения всех мертвых, но и тут, и там — всюду жизнь. Храним жизнь, и пусть жизнь торжествует, хотя абсолютно противоположными путями они шли к этому.

— Вы открыли для себя польский Петербург?

— Для меня личным и главным польским присутствием здесь был след Станислава Игнация Виткевича, более известного как Виткаций. Это польский художник, писатель, философ межвоенного двадцатилетия XX века. Время Первой мировой войны — с 1914 по 1918 год — он прожил в Петербурге, будучи тогда еще довольно молодым человеком. Ему было 30-35 лет, примерно столько, сколько мне сейчас. Тут он вступил в русскую армию. Дело в том, что, как он потом писал в своих книгах и рассказывал, именно здесь, в Питере, сформировалось его миросозерцание. Оно было катастрофическим, потому что он видел здесь Октябрьскую революцию, и для него это была катастрофа.

— И участвовал в ней.

— Как офицер Павловского полка, который, как известно, начал Февральскую революцию, он в некотором смысле участвовал в ней...

— В Октябрьской революции Павловский полк тоже участвовал и был опорой большевиков, а Виткаций уволился из Павловского полка лишь в середине ноября 1917 года по старому стилю.

— У Виткация тогда уже была справка от врача после контузии в 1916 году, он уже хотел из армии как-то уйти, но, конечно, это было не так просто. Но, главное, сформировалось его катастрофическое миросозерцание: все умирает, идет уничтожение философии, религии, искусства как проявления человеческой, метафизической сущности. Всё это исчезнет, приходит новое время, будет какая-то механизированная жизнь, без высших метафизических чувств, касающихся искусства.

— Вы с ним согласны?

— В некотором смысле, да. Советский Союз можно рассматривать как исполнение его опасений. Он покончил жизнь самоубийством через день после того, как Красная армия в 1939 году вошла в Польшу, потому что боялся, что его предчувствия начнут сбываться, опасения станут реальностью.

— Оказалось, что к занятиям философией Михала Мильчарека подтолкнуло чтение романов Станислава Игниция Виткевича.

— К Виткацию у меня личное отношение. В средней школе он открыл для меня философию. Я начал изучать философию, прочитав его художественные романы, в которых содержится просто очень много философии. Потом я прочитал все его книги, все его биографии и научные работы о нем. У других польских авторов такого нет, он сильно выделяется.

— Во время стажировки в Петербурге для вас были важны какие-то места в топографии города, связанные с Виткевичем, дома, где он жил и бывал? Вы их нашли?

— Конечно, я нашел казармы Павловского полка на Марсовом поле. Это легко найти, потому что это общеизвестное место. Буквально месяц назад [февраль 2016] на польском языке вышла хорошая книга «Война Виткация» польского автора Кшиштофа Дубельского. Было много белых пятен, касающихся жизни Виткевича в Питере. Дубельский в некоторой степени эти тайны раскрыл, описав на 300-х страницах его жизнь. Теперь я знаю, что когда он приехал в Петроград в 1914 году, то сначала жил на Надеждинской улице, нынешней улице Маяковского, потом — на улице Декабристов. По улице Маяковского я проходил и нашел этот дом — дом №3, он сохранился.

— Вы прожили в Петербурге 15 месяцев. Это много или мало?

— Это, с одной стороны, много, потому что можно обойти весь город, все улицы, все музеи. Но, с другой стороны, это мало, потому что я часто уезжал. Мне было очень жалко отсюда уезжать, мне не хотелось уезжать, потому что город крайне вдохновляет, он чрезвычайно интересный прежде всего в метафизическом и поэтическом плане.

— А какая для него нашлась метафора или метафоры?

— Он сам — метафора. Слова одного я не смогу подобрать. Он был построен искусственно на избранном месте, а не вырос органично как дерево. Он искусственно посажен, рожден в чьей-то голове, в голове Петра Первого, в его воображении. Это воображенный город. Это влияет на ощущение реальности здесь — здесь есть проблема с реальностью. Во-первых, город кажется каким-то сном, какой-то иллюзией. Во-вторых, он по сути город очень абстрактный, отвлеченный, как линия между землей и небом, как абстракция, как геометрия. Это все здесь словно нереальное. Петербург — город, оторванный от земли, не имеющий с ней связи. Он холодный. Он как отец. Можно сказать, Москва — мать, она как женщина, у нее женские черты, а у Петербурга — более мужские, отвлеченные, холодные. Вот именно геометрическое, рациональное, упорядоченное. Но это оторванность от земли, от земли как источника жизни, как источника органической жизни. Он словно в воздухе немножко висит. Таких ощущений у меня тут было очень много. Особенно в самом начале, когда я ещё не успел привыкнуть к городу. Я только приехал, шел по улице, и мне казалось, что все это сон, что я исполняю чью-то роль в чьей-то чужой для меня пьесе. Она еще и мрачная, эта пьеса, потому что свинцовые облака постоянно висят над городом, и так далее, и так далее. Так что ощущение, что я где-то во сне.

И, кстати, когда уезжаешь из Петербурга в Россию, в какую-то центральную Россию — в Рязань, в Воронеж, в Тамбов, не имеет значения, — он кажется ещё менее реальным. Он призрак, воздушный, красивый, манящий. Так что город очень вдохновляет.

— За 15 месяцев вы успели побывать во многих местах в России. Где вы путешествовали? Расскажите.

— Я много ездил по Европейской части, но главным путешествием была поездка в Сибирь. Я полетел в Красноярск и оттуда отправился в бывший Эвенкийский автономный округ. Сейчас это центр Красноярского края, а раньше был отдельный округ. Туда можно добраться по суше только зимой, то есть там нет постоянных дорог, а есть так называемые зимники. Когда все замерзает, реки замерзают, чистят такую зимнюю дорогу, по ней машины ездят, завозят топливо, грузы, продукты и так далее. Я туда добирался автостопом. Это полные 4 дня езды. Конечно, морозы были — минус 35 минимально, но это не так страшно, если хорошо одеться, и если есть горячий чай в термосе.

Еще меня привлекает центр азиатского материка, самого большого континента планеты. Географически он расположен в Туве, то есть тоже в России. В городе Кызыл даже есть памятник географическому центру Азии, там тоже интересно. Это изобилие суши, тысячи километров суши. Или, к примеру, Эвенкия — это географический центр России. И что оказалось? Центр России — пустота. Потому что вся Эвенкия занимает территорию Турции, это 600 или 700 тысяч квадратных километров, а там проживает всего лишь 14 или 15 тысяч человек. То есть плотность населения меньше, чем в Гренландии.

Потом я уже поехал дальше, частично на поездах, чтобы экономить время, частично автостопом. В Бурятию, Забайкальский край, в Читу и Агинское. Был такой Агинский Бурятский автономный округ. У меня, кстати, цель — посетить все регионы России.

— А как лучше всего путешествовать, чтобы понимать смыслы места?

— Общего метода нет. Главное — вообще путешествовать. А уж метод — это второстепенное. Но я очень много путешествовал автостопом. Ну, как много? Один экватор проехал — автостопщики считают экваторами, то есть 40 тысяч километров. Примерно один экватор я проехал именно автостопом. Автостоп, конечно, имеет много преимуществ в этом плане. Но для того, чтобы улавливать метафизическую сущность пространства, он не является ключевым условием, он важен скорее для какого-то экзистенциального опыта. Человек один выходит из дома, это его решение, он оставляет весь знакомый мир где-то за собой и не знает, что его ждет. Он идет прямо в мир, один — в чужой ему мир. И он верит в этот мир, что он в этом мире не погибнет, он идет, достигает цели, к которой стремится. Другие люди, раньше совершенно ему не знакомые, разные водители будут его подвозить, с их помощью он доедет. И, разумеется, смысл абсолютно не в халяве — мол, это бесплатно, жалко денег, можно доехать бесплатно. Нет, абсолютно не в этом. Тут деньги — не вопрос. Вопрос вот именно в экзистенциальном плане отрыва от прежнего мира: я один — и вся Земля. Как будто я иду на встречу с этой планетой, с Землей. Это первое. Второе — есть этический момент очень сильный. Вот машина, водитель в этой машине останавливается (или проезжает мимо), а я стою со своей вытянутой рукой, голосую как будто с вопросом, выраженным без слов: «Ты помоги мне, я такой же человек, как и ты». Да? И это мгновение, несколько секунд, и машина проезжает, может, следующая возьмет, если эта не остановится. А он остановится либо не остановится. Он поймет и скажет «да» этой моей немой просьбе или проедет мимо, я не стану для него человеком, таким же, как он сам, которому просто можно помочь, потому что по пути. Он ничего не теряет, я тоже ничего не дам ему, кроме общения, кроме того, что я просто буду с ним ехать. То есть здесь измерения этические, но есть, конечно, еще некое метафизическое измерение. Оно в плане общего, уже не про географию, оно про метафизику или метафизику экзистенциального бытия или бытия человека: будущее остается абсолютно неизвестным, я не знаю, как сложится данный день, не знаю, с кем я буду ехать, во сколько уеду, какие будут конфигурации машин? Я сел в одну машину — она меня довезла до какого-то перекрестка или деревни, городка и так далее, там я пересел на другую. А если бы я не сел в эту машину, может быть, другая довезла бы меня в другое место, всё сложилось бы по-другому. Поэтому я утром выхожу на трассу просто в состоянии восторга. Это чистый физический восторг, как будто я иду на свидание с девушкой. В таком же восторге я выхожу утром на трассу. А когда погода хорошая, вообще приятно выходить. Когда дождь, немножко хуже. То есть на встречу с будущим, с чистым неизвестным будущим, которое будет рождаться на моих глазах и с моим участием. Я к нему иду, а оно ко мне приходит. И это фантастические ощущения — ощущения будущего, сталкивающегося со мной, это как будто рождение мира, рождение Вселенной заново. Словно действительность рождается на моих глазах. Это магическая точка столкновения, рождения действительности. Это фантастика, Big Bang, который повторяется и повторяется до бесконечности. И можно вот так объехать всю Землю.

— В этой экзистенции, в вашей концепции путешествия как рождения действительности, как повторяющегося большого взрыва присутствует национальный момент?

— Да, он существует, но, я бы сказал, на втором плане. Точно не на первом. То есть, конечно, находясь в Мавритании, России, Индии или Австралии, я осознаю, где я нахожусь, в какой культуре, в каком языке и так далее. Это имеет значение, все это познавательно и интересно. Но важнее для меня вненациональный, универсальный, общечеловеческий момент. Можно сказать, философский — первостепенна самая сущность этого передвижения. И в Мавритании, и в России, и в Австралии происходит примерно одно и то же, только в другой языковой и культурной среде. Но в этом своя суть тоже заложена, потому что в этом разнообразие. Если бы все были одинаковы, если бы этот второй план — план языка, культуры, национальности — вообще не существовал, было бы абсолютно скучно путешествовать, потому что была бы одна природа, и все мы похожи, одинаковы — чего-то бы не хватало. А так просто интересно. Это интересно, но на другом уже уровне. Все эти уровни существуют и действуют одновременно.

— Вы нашли какие-нибудь места, в которых бы точно хотели жить, остаться?

— Да. Но вопрос сложный. Есть такие места, в которых человеку очень нравится: ой, хорошо бы здесь остаться, как здесь красиво... Но что я здесь буду делать? Существует уровень реальной жизни, где нужно работать и как-то действовать. Может быть, место, где я бы хотел жить, — это мое последнее открытие, Новая Зеландия, где я был в ноябре 2015, куда летал еще из России. Я закончил писать кандидатскую про Розанова и решил, что у меня есть свободный месяц. Это был ноябрь. Ноябрь — это, наверное, один из самых плохих месяцев для путешествий по России, потому что лето уже давно закончилось, но настоящая зима еще не началась. А добраться до всех этих поселков можно только по зимникам, зимним дорогам. И я решил: ладно, поеду в Южное полушарие. Тем более, что нашел дешевые билеты в Австралию и Новую Зеландию. Новая Зеландия прекрасна тем, что там очень много природы и довольно мало людей. Интересна ее оторванность от остального мира. Но она далеко: до Австралии лететь на самолете два с половиной, три часа, а дальше ничего — маленькие островки, огромный Тихий океан и Антарктида на юге. Это прекрасно, это абсолютный простор — два острова, Южный и Северный, а между ними горы. Там чудесная природа, своеобразная: остров был изолирован последние 80 миллионов лет, 80% видов животных и растений эндемические и существуют только там, фьорды, туманы, ветра, красивое небо — замечательная страна. Там, наверное, приятно жить, это богатая страна, где можно найти какую-то работу.

Еще я с удовольствием пожил бы какое-то время в России, где-нибудь на Чукотке или, может быть, на Камчатке, на севере. Но в России сложно жить из-за всяких бюрократических проблем: виза, регистрации и т.д., нельзя просто приехать. То есть это крайний север — Чукотка, или крайний юг — Новая Зеландия. В Европе я, может быть, в Исландии хотел бы жить? Я еще там не был, но мне так кажется, что мне понравится, потому что там тоже вулканы, тундра, простор и океан вокруг.

Может быть, я такой человек, что люблю все менять, люблю открывать новое. Я поехал в Казахстан, в следующий раз мне хочется на Мадагаскар, потому что это остров, другой климатический пояс и все совершенно другое. И ещё хорошо в этом то, что на Мадагаскар хорошо смотреть из Казахстана, а на Казахстан — с Мадагаскара, потому что они абсолютно разные. И тем самым выявляют свою сущность. Человек так начинает лучше понимать сущность данного места, если он видит больше. Это как бы тождество рождается в столкновении с чем-то другим. Я понимаю, кто такой я сам, когда сталкиваюсь с кем-то другим. Зимой в прошлом году я был в Сибири, Бурятии, Чите и Улан-Удэ. В самом конце путешествия я немножко устал, было уже слишком много впечатлений, и в Чите меня очень сильная тоска охватила. Это была тоска суши, середины континента: до Пекина оттуда 2 тысячи километров, до Владивостока — 3 тысячи километров, до Иркутска (большого города, бывшей столицы региона в царские времена) — тысяча километров, а до Москвы вообще 6,5 тысяч километров. И везде такая полустепь, тайга, и ничего нет. И взяла меня тоска необъятного пространства, тоска середины континента. В Улан-Удэ — то же самое. Это началось в Улан-Удэ, а потом в Чите усилилось. Но эта тоска была мне интересна в метафизическом плане. Это было новое чувство, связанное именно с простором, с географией, с фатализмом географии. Есть такое понятие: диктатура места. И мне в  Чите и в Улан-Удэ очень захотелось в Гайану или в Колумбию, то есть чего-то прямо противоположного. Вот. Интересно: Гайана приходит к человеку в Чите и в Улан-Удэ. Это такой большой абсолютный разрыв между ними, и они где-то там в моем воображении соединились или встретились.

— А что вы будете делать, когда побываете уже везде?

— Ой, я всюду, наверное, никогда не побываю, это сложно, да и накладно в финансовом плане. Хотя большинство стран, большинство мест на планете, вопреки мнению, что путешествовать — это очень дорого, вполне доступны. Там много денег не нужно. Есть труднодоступные страны, где дорог никаких нет, где мало кто летает, где визу очень сложно получить — к примеру, Чад, Папуа — Новая Гвинея или Сомали, где война.

У меня есть цель: посетить все регионы России. Это немножко такая мания. В России я был уже много раз, более 20. В общей сложности я прожил здесь два с половиной года: в Москве — 9 месяцев, на разных стажировках когда-то, в Петербурге сейчас прожил 15 месяцев. В какой-то момент я посчитал, сколько регионов посетил, — получилось сорок. Сорок! На карте себе обозначил: здесь был, здесь не был, просто такие детские игры. Потом поехал автостопом в Сибирь. Сколько там по пути областей всяких? Получилось уже 54. Это не нужно воспринимать слишком серьезно, это просто такой проект. Вопрос, сколько их всего? Потому что их количество в 2005-2007 годы все время менялось во время административно-территориальной реформы. Допустим, Красноярский край образовался из Эвенкийского автономного округа или Долгано-Таймырского автономного округа, но теперь их нет, а я их все равно считаю как отдельные регионы. Я решил исходить из того, что на момент распада СССР было 87 регионов. Сейчас я побывал в семидесяти. Причем честно: если на поезде проезжать через них или автостопом — это не считается. Нужно заехать в город, что-то там посмотреть и так далее. Исходя из таких подсчетов, мне осталось 17 регионов. Большинство из них — 14 — находятся в Европейской части России, кроме Ненецкого автономного округа, поэтому они очень легкодоступны. До сих пор я не был в Костроме, в городе Иваново, в Самаре, Пензе, Саранске. Самое сложное — попасть на Таймыр или в Норильск и Дудинку, с 2001 года они закрыты для иностранцев.

— А Польшу вы так же хорошо знаете?

— Ой, Польшу я знаю хуже, чем Россию. У нас регионов сколько? Семнадцать, если я не ошибаюсь. Да. Ну, я еще не во всех был. Хотя это гораздо легче, там никаких, понятно, разрешений не надо и вообще всё доступно. Но у нас нет космического измерения природы, то есть она не проявляется в космическом измерении, поэтому не так интересно путешествовать, как по России. В России интересно, тут есть и тундра, и Чукотка, а, с другой стороны, есть Чечня и Дагестан, это абсолютно разные регионы в культурном, природном и общественном отношениях.