Поэзия внутреннего монолога

Кшиштоф Кучковский дебютировал в 1980 году книгой стихов «Прогноз погоды». Он — соучредитель и редактор выходящего в Сопоте литературного двухмесячника «Топос» (стоит обратить внимание на языковую игру: название журнала, прочитанное от конца к началу, указывает на место издания — Сопот). Еще в 1990-е годы вокруг «Топоса» собралась группа поэтов разных возрастов (порой их даты рождения разнятся лет на двадцать); их сближает сильная приверженность традиции. Год назад их поэзия была представлена в антологии «Созвездие Топоса» (Сопот, 2015), куда вошли стихи Кшиштофа Кучковского, Адриана Гленя, Войцеха Касса, Войцеха Гавловского, Артура Новачевского, Ярослава Якубовского, Пшемыслава Даковича и Войцеха Кудыбы. В послесловии к антологии Ярослав Лавский пишет: «Традиция для них — как воздух. Это созвездие поэтов, повиснув на ночном небе, держится за старые фразы, прямо-таки вцепилось в них... облюбовало барочные фигуры и фокусы».
Сказано метко — тем более, что все чаще можно убедиться: пожалуй, именно барокко — самая надежная ассоциативная точка современной польской поэзии. Ведь в ту эпоху, с одной стороны, во всей полноте проявилось богатство поэтического языка, а с другой — лирика, за счет тех самых «фигур и фокусов», то есть интеллектуальных концептов, пересекла горизонт сиюминутности. Экзистенциальный опыт был перенесен в пространство трансценденции, но при этом поэзия не отказалась от чувственности, не замкнулась в сухом абстракционизме общих понятий.
Именно так обстоит дело с творчеством Кучковского. В пуанте его стихотворения «Narcissus poeticus» силу экзистенциального выражения символизирует цветок, именуемый нарциссом:


А что есть?
Белый нарцисс, мелкий цветок, на севере
его называют троицына лилия, его запах
есть само бытие, язык же его сам себе
выбирает уста, чтоб молвить ими.


В цикле стихов «Строительство дома» возникает вопрос о смысле всякого созидания. Вот только ответ на него не вполне ясен, сформулирован «на языках чуждых / человеку» (межстиховой перенос — важное средство динамизации высказывания): «и на самом деле уже никто не знает, / то ли это будет дом для людей, то ли порт для / кораблей, плывущих под неизвестно / каким флагом».
В этих стихах — не свободных от интонации если не открыто катастрофической, то, по крайней мере, меланхолической — неуловима функция языка, на котором изъясняется главный, хоть и не названный прямо, герой. В сущности, он обречен на молчание, на одиночество:


Значит, уже никогда не будет диалога?
Да, никогда не будет диалога.
И на этом конец?


Вопрос не лишен ответа — в специфическом нарративе стихотворения под названием «Монолог» графически выделен записанный курсивом комментарий: да, это конец.
В своей поэзии Кучковский перемещается по тонкой грани, отделяющей речь от молчания (молчание для него — тоже часть речи). Это язык медитативного сосредоточения и размышления, отдающий себе отчет в драматической невозможности передать неповторимый опыт единичного, индивидуального бытия. Язык, который сам в себе ищет себя, чтоб суметь говорить с другими.