Магия интимного слова

Болеслав Лесьмян в полемике с отцом польского авангарда Тадеушем Пейпером писал во второй половине тридцатых годов прошлого столетия в одном из своих основополагающих программных очерков, что сильнее магии фразы его интересует магия слова. Этот вопрос для современной польской поэзии кажется намного более существенным, нежели беспрестанно возобновляющиеся дискуссии на тему различий между классицистическим и романтическим направлениями. Проблема магии слова и статуса языка присутствует в поэзии со времен ее зарождения, однако следует помнить и о таких поисках, как попытка открыть путь к утраченному lingua adamica, предпринятая Якобом Бёме, или о мечтах достичь корней праязыка на пути поэтической алхимии. Эти поиски нашли особое выражение в авангардных течениях ХХ века, будь то дадаизм (не случайно Ружевич писал о том, что старый поэт обнаруживает себя в песочнице с дадаистами) или русский кубофутуризм, а в первую очередь, мечта о будетлянском языке в поэзии Велимира Хлебникова, который в манифесте, составленном вместе с Алексеем Крученых, писал о том, что произведение может состоять из одного слова.
Авангардное направление в польской послевоенной поэзии было после 1956 года воскрешено, прежде всего, авторами, отнесенными критикой к течению, получившему название лингвистической поэзии: Мироном Бялошевским, Тимотеушем Карповичем, Витольдом Вирпшей, Эдвардом Бальцежаном и Кристиной Милобендзкой. К этой линии присоединились такие представители поколения ’68, как Станислав Баранчак и Рышард Крыницкий. В настоящее время к наиболее значимым авторам, представляющим этот вид поэтических экспериментов, несомненно, принадлежит Иоанна Мюллер (1979), являющаяся также исследовательницей литературы, сосредоточенной, прежде всего, на анализе творчества Карповича и Хлебникова.
В одном из своих высказываний она подчеркивает: «Для меня тело стихотворения так же важно, как тело откровенничающего в стихотворении лирического героя». Можно, конечно, задаться вопросом, что такое «тело стихотворения». Наверное, это, прежде всего, звучание и форма (автор в своих произведениях обращается и к опыту конкретной поэзии), мелодика речи и фиксация речи. Ее произведения, часто использующие словесные игры, жонглирующие смыслами, обращающиеся к детскому языку, наконец, не останавливающиеся перед сотворением неологизмов, частенько представляющих собой (псевдо)архаизмы, являются, с одной стороны, поисками, как у Бёме, утраченного языка, а с другой – выражением сомнения в истинах «медийных шулеров».
Она дебютировала в 2003 году книгой «Фантомные сомнамболи». До этого, в 2002 году, она вместе с группой молодых поэтов обнародовала «Неолингвистический манифест», одним из вызовов которого стал тезис о непереводимости поэзии («Все наши языки непереводи́мы»), что, казалось бы, приговаривало эти произведения с крайне индивидуализированным языком к нечитабельности, но, вместе с тем, свидетельствовало о том, что для читателя они могут стать призывом к соучастию в творении их смыслов. В то же время эти стихи, демонстрирующие творческую дисциплину, запускают и санкционируют спонтанность ассоциативных процессов. Можно заключить, что речь идет об отношении к поэзии – в акте и создания произведения, и его восприятия — как к пространству самосотворения личности, обретающей в ней себя. При этом стоит подчеркнуть, что это интимное пространство — что подчеркивает название последнего сборника поэтессы „intima thule” (2015) — раскрытие которого является приглашением к игре с переменной, но, вместе с тем, художественно цельной логикой повествования.