ПОЛЬСКИЙ СОБЛАЗН СЕГОДНЯ, ИЛИ ЧТО УДИВЛЯЕТ В ПОЛЬШЕ РОССИЯНИНА

Я часто вижу, что приятелям                  

Уже не верится, что где-то                        

Есть мир, где врать — не обязательно

И даже глупо делать это.                           

Игорь Губерман

По крайней мере с XVI столетия — как только смогли осознать — московиты обнаружили, что, «оказывается», за западными границами их страны существует огромное общество, миллионы и десятки миллионов человеческих существ, говорящих на славянском языке. На языке, почти понятном русскому без переводчика; на языке, на котором он может читать... И притом это общество обладает как раз всем, чего россиянин «благополучно» лишен.

В польский соблазн входят и каменные города с мощеными улицами и фонтанами, и университеты, работающие с XIV века, и выборность городских властей, и вездесущее «пан». Заметьте — соблазны я расположил по мере нарастания. Каменный город — это здорово, но этого хочется меньше, чем гражданской свободы. А выборность городских властей чарует меньше, чем возможность быть паном. Для всех и всегда — паном, а не холопом... Даже не верится!

Великое множество русских людей за три века всячески «соблазнилось» от Польши — и продолжают «соблазняться».

«Польский соблазн» для образованных русских легко переходил в «польский кошмар» для бюрократии и для имперской верхушки государства российского.

Сколько было пролито чернил, лишь бы доказать любой ценой: русскому человеку не нужна личная свобода! Ему вовсе не хочется быть независимым от своего государства! Это немцы и англо-саксы так устроены — чуть ли не на уровне генетики. Истинно русский человек любит вовсе не свободу, а начальство, и не самостоятельность, а холопство. Так уж он устроен, и термин «истинно русский» принципиально важен — ведь очевидно, что множество русских людей вовсе не любили начальства и не хотели холопства... А это — не истинные русские! Так сказать, ущербные экземпляры.

Начать список «ненастоящих русских» следует, вероятно, с моего полного тезки Андрея Михайловича Курбского — сбежал, сволочь, от Ивана Грозного в Речь Посполитую, а Богом данного ему начальника, царя Ивана, обвинил в преступлениях и казнях. Весь список таких «ненастоящих русских», если его составлять, получится совершенно огромен, и даже не всегда понятно, кого больше — «настоящих» русских или «ненастоящих»?

Когда речь идет о романских, о германских народах, можно еще ссылаться на их «менталитет», рассказывать сказки о том, что у них-де гражданское общество ну прямо-таки на генетическом уровне... И вообще — «это же немцы!». А вот с Польшей эти сказки не проходят.

Поляки — такие же. Поляки — оттуда же. Не случайно же их самоназвание так похоже на название племени, сплотившего Русь вокруг своей столицы — Киева. Поляне — поляки... Люди, кормившиеся на распаханных лесных полянах.

То есть какое-то сходство можно найти кого угодно с кем угодно, даже у русских с полинезийцами например. Но с поляками у русских общего столько, что временами просто перестаешь чувствовать себя за границей.

Если в Германии вы проходите мимо людей, которые пытаются восстановить разбитую машину, эти люди остаются где-то «у себя» в своей частной жизни. Они в твою жизнь не полезут, и ты не лезь. В Польше стоит обратить внимание на парней, пытающихся вставить в корпус одной машины двигатель от другой, и они обязательно кинут вам хоть словечко. Начните посреди Кракова крутить головой и вертеться — и вам придется долго объяснять прохожим, что вы не заблудились, просто вы иностранец, вам интересно... И хоть один из этих людей да начнет вам рассказывать про город.

И в недостатках поляки и мы схожи. Поляки — точно такие же болтуны, такие же ругатели и охальники, как русские. Они тоже любят разухабистые «орательные», их многословие, их готовность полгода дебатировать, в какой цвет красить здание польского землячества, их способность орать песни до трех часов ночи удивляют и чуть ли не пугают англосаксов и немцев. А русский в польской компании будет так же орать песню про развратную Марысю, спавшую с кем попало... и почувствует себя вполне «как дома».

Поляк так же сочетает в себе комплекс превосходства и комплекс неполноценности, как и большинство русских. И для «самой маленькой из великих наций», и для гордящейся своей громадностью Руси одинаково свойственна черта, характерная скорее для малых наций, особенно для пребывающих в рассеянии. Мы (и поляки, и русские) очень ранимы, очень зависимы от того, что о нас и кто говорит, каково мнение о нас у соседей... Как дети, право.

Как же тут не родиться чувству общности?!

С особым чувством пролистываю я страницы журнала «Новая Польша». Не только потому, что очень рад явной удаче журнала — в том числе и как организатора русско-польского диалога.

Но и потому, что этот сугубо «иностранный» журнал постоянно поднимает до боли знакомые проблемы.

Взять хотя бы спор шановных панов Анджея Щипёрского и Адама Михника («Хамы и ангелы», «Новая Польша», 1999, №1). Проблемы совершенно «российские»: место интеллигенции, интеллигентности в мире, охамение общества, наследие коммунистического режима.

Многое узнаваемо и в общих обстоятельствах, в том фоне, на котором происходит спор: социальная психология образованных слоев общества, противостояние «городского» общества и моря «хамов», перед которыми интеллигенция испытывает пресловутый комплекс «исторической вины», но и не считает себе ровней. Проблемы слабого развития среднего класса, столкновения крайностей, омужичивания и одичания. Все это очень родное — не зря же мы так остро чувствуем свою общность.

Была и зависть: потому, что все эти общие — и «наши», и «ваши» — проблемы ставятся и решаются все же в обществе европейского типа. У «вас» в составе нации были и есть 10% шляхтичей, прошедших все-таки школу демократии, уважения к человеческой личности, отношений «как равный с равным и свободный со свободным». Лично у меня щиплет глаза от этой формулы, потому что я далеко не уверен, что наши дворяне, составлявшие 2% населения, прошли хотя бы отдаленно похожую школу.

Политическое раздувание «польского жупела», шизофренические обвинения во всех грехах, от религиозной ереси до бытового зазнайства и высокомерной хитрости, явственно отражают не только убеждения людей, но и истерическое желание отторгнуть дразнящий, манящий соблазн славянского европеизма. Любой ценой высмеять то, чего хочется больше всего. Доказать самому себе, что «не очень-то и хотелось», что виноград все равно зелен.

Можно говорить, наверное, даже о своего рода «польском укоре»... Имея такое же наследие, как и все славяне, поляки стали частью Европы. И весь многовековой «спор славян между собою» всегда был окрашен в краски не национального, не религиозного, а именно цивилизационного спора.

Предки очень точно определили Россию — как поле борьбы азиатчины и европейства. По сей день происходит этот выбор — и народом, страной, и в каждой отдельной голове.

Анджей Новак в своей статье «Соблазны геополитики» («Новая Польша», 2002, №6) показывает, как живучи стереотипы, опирающиеся все на те же геополитические — сиречь на имперские амбиции. Один из стереотипов, просто позарез необходимых военщине, — как раз отрицание права славян быть европейцами. Польша ненавистна как весомое, грубое, зримое доказательство: славяне могут быть частью Европы.

Пересекая польскую границу, русский оказывается вдруг в стране, где вместе с множеством общих славянских черт поведения и образа жизни присутствуют такие, которые вовсе не свойственны ни России, ни Украине. Черты, объединяющие Польшу уже не с Россией, а с Германией или Францией.

Первое, что бросится в глаза россиянина, будет вежливость. Такое ощущение, что многие окружающие расположены к вам и готовы отвлечься от своих дел, лишь бы оказать вам какую-то мелкую услугу. Ощущение, кстати, не такое уж глупое: поляки и впрямь легко оказывают любые услуги, с удовольствием помогают незнакомым людям — в том числе иностранцам.

И уж конечно, почти никто вам не нагрубит и не скажет ничего обидного. И скандалов с воплями и взаимными обзывательствами вы в Польше, скорее всего, не увидите. Через какой бы город вы не покинули Польшу, после ее привычной вежливости бытовая грубость языка ударит вам по уху что в Бресте, что во Львове. Оказывается, русский человек просто мгновенно привыкает к тому, что он не «мужик», не «чувак», и не «эй, ты!» — а некоторым образом пан. И что именно так и должны относиться к нему все окружающие.

Второе, что поразит воображение гостя из России, будет стремление поляков расписать свои жизни по дням и часам. При всей своей импульсивности и эмоциональности поляк обычно хочет знать, что и когда он будет делать.

Теоретически россиянин хотел бы, чтобы общество функционировало с точностью часового механизма и осуждает российское разгильдяйство. Печаль в том, что для такой четкой работы экономического и государственного механизма нужна еще и четкость поведения отдельных граждан... Что и не всегда удобно для приезжего, и «скучновато», и вообще как-то «неправильно».

Третье открытие, которое быстро совершает россиянин в Польше, — это удивительный культ частной жизни! Рабочие места пустеют в три часа, и если вы попросите перенести встречу на четверть четвертого, поляк согласится... но с интонациями жертвы.

— Долго мы засиделись! — скажет поляк, если в обществе «Союз сибиряков» разойдутся около семи часов вечера.

Для русского это совсем рано, русский и ложится и встает позже поляка. Но и помимо этого русский плохо понимает: куда спешат поляки с работы? Раз не домой — это тем более непостижимо, еще в большей степени странно. «Кабачок 13 стульев» казался россиянам чем-то сугубо условным, они как-то и не задумывались о том, что вовсе не герои сериала, а самые живые и реальные поляки встречаются в кабачках и проводят там довольно много времени, общаясь между собой.

Для россиянина такое общение — это нечто, идущее от избытка денег и свободного времени. Ему трудно понять, что так живут самые обычные и вовсе не богатые интеллигенты.

Россиянин проведет в Польше чуть больше времени и обнаружит еще одно странное качество польского народного характера. Я имею в виду редкую доверчивость и даже наивность поляков.

Полякам нравится нравиться. Им приятно быть приятными, и они любят быть любимыми. Я уверен, что эта черта и лежит в основе стереотипа хитрого и подлого поляка. Наверное, русскому или украинцу, воспитанному в совсем иных традициях, не так просто понять: так вести себя можно, и вовсе не стремясь ни к какой корысти. Можно хотеть понравиться и просто так... И в темной голове забитого, постоянно вынужденного врать «начальству» — то становому, то участковому, то налоговому инспектору, то пану куренному... (меняются, мелькают, как в калейдоскопе, времена, империи и страны, а необходимость врать все остается и порой даже усиливается), — так вот, в голове этого вынужденного враля возникает стойкое убеждение: поляки хитро втираются в доверие. Чего-то они наверняка хотят от тех, кому пытаются понравиться! Ведь никак не может быть, чтобы они хотели быть приятными так просто... Без всякого умысла!

До какой степени расходятся стереотипы поведения поляка и русского, свидетельствует хотя бы сюжет в «Новой Польше» — о жизни Мариуша Вилька, поселившегося на Соловецких островах (С Мариушем Вильком беседует Станислав Бересь // «Новая Польша», 2001, №5). Вот пан Мариуш, среди всех прочих писаний, рассказывает с умилением: гражданину другой страны немыслимо трудно официально зарегистрировать оружие, а участковый все же регистрирует его двустволку в обход закона... Вот она, душевность русского человека!

У россиянина бюрократизм вызывает все-таки меньше сопротивления — привыкли. Но и читая про милого участкового, я хотел бы эдак кротко спросить пана Мариуша Вилька: он что, действительно не понимает, что сделал гадость этому милому участковому? Разве он, взрослый человек, хоть и поляк, не в силах понять, что сделал участковый? Милиционер вошел в положение пана Мариуша и оказал ему услугу, нарушив закон. Вдумайтесь: полицейский сам нарушает закон, чтобы помочь человеку... А пан Мариуш платит ему неблагодарностью — рассказывает об этом на страницах международного журнала...

Мы очень хорошо знаем, что люди постоянно оказывают друг другу услуги по обходу закона. Не всегда это коррупция — часто такие услуги оказываются даже не по знакомству, а просто из чувства справедливости или чтобы вполне бескорыстно помочь человеку. Но, конечно же, болтать о таких услугах просто глупо.

Так вот, поляки выросли в другом мире. В мире россиян лгать надо на каждом шагу и даже глупо этого не делать. А в мире, где живут поляки, лгать совершенно не обязательно и даже глупо делать это.

В результате поляки удивительно (для россиян) открыты и легко сообщают о себе какие-то сведения. Им просто не приходит в голову, что не только в суде все сказанное вами может быть использовано против вас.

Поляки верят на слово собеседнику. Если вы понравились поляку, он легко доверит вам свои вещи и даже деньги. Поляку часто не приходит в голову, что вы можете его обмануть. Коварный, хитрый поляк — это яркий персонаж Достоевского. Но в реальной жизни я часто слышал о том, как украинцы (реже русские) обманули поляков, но почти не встречал обратных случаев. «Почему-то» поляки или не стремятся обжулить восточных славян, или у них не получается. Причину я вижу одну: мир, в котором врать не обязательно и даже глупо делать это, лежит сразу к западу за Брестом. Поезд пересекает границу миров между Брестом и Тернополем, сразу после белорусской таможни.

Красноярск, 2002

ОТ РЕДАКЦИИ

Мне кажется, автор этой интересной и яркой статьи, отлично, между прочим, подметивший, что полякам нравится нравиться, сам не учел этого обстоятельства, описывая мир, начинающийся от Бреста и идущий через Польшу дальше на Запад, как мир, где врать не обязательно и даже глупо. Увы, достаточно перелистать хотя бы «Хронику (некоторых) текущих событий» Виктора Кулерского в нашем журнале, чтобы обнаружить, сколько врут поляки. Конечно, в хронике речь идет преимущественно о политиках, и можно счесть, что в этой профессии врать обязательно (хотя все равно глупо) — что в России, что в Польше, что на Западе. Но и в обычной жизни, увы, врут и поляки, и французы, и американцы, и кто хошь (врут, когда обязательно и когда совсем не обязательно). Тогда, может быть, разница только количественная, а не качественная? А это уже иной коленкор.

Думаю, что, в общем-то, недостатки у людей (вплоть до упомянутой автором Полинезии) всюду примерно те же — как и достоинства. Другое дело, что существует еще идеологическая ложь — та, против которой было сказано: «Жить не по лжи». Жить по лжи — это посерьезней, чем просто врать, и привычка жить по лжи (продолжая лгать уже не в рамках рухнувшей идеологии) не быстро выветривается: нужно время. И чем дольше приучали жить по лжи, тем больше потребуется этого времени. Быть может, разница в этом? Но и она количественная, а не качественная.

Автор статьи, как я понимаю, впервые попал в Польшу из свободной России, и в Польшу тоже свободную. В его описании различия не так резки, как в воспоминаниях тех, кто из СССР попадал в тоже коммунистическую, но как же отличавшуюся от нас Польшу (после 56 го года, разумеется), однако и здесь в конце концов отличия были количественными: не свобода, а «побольше свободы», особенно свободы творчества, или когда у нас в конце 70 х сажали на «семь и пять» (7 лет лагеря, 5 — ссылки), в Польше ограничивались задержаниями на 48 часов. Для сажаемых это, конечно, уже качественная разница, но и польская власть опомнилась, встряхнулась и после 13 декабря 1981 г. стала сажать всерьез.

Я впервые попала в Польшу в 1988 г., еще коммунистическую, из Парижа, и впечатление (не от людей, с которыми я встречалась — а это был цвет польской оппозиции, — но от общего вида, от серых, запущенных городов — исключения не составлял и Краков) было гнетущее. Сейчас, конечно, и Польша выглядит несколько по-другому, но и Россия — тоже. Обе страны и оба общества кое-как залечивают раны от катастрофы длительностью в 45 или 70 с лишним лет, и в России до исцеления, конечно, дальше.

Мне кажется, статья может служить образцом «положительного предубеждения» русских по отношению к полякам: они-де и европейцы, и свободнее нас, и не врут, как мы. Это тоже один, увы, из стереотипов: помню, году в 72 м, читая полученный из моих рук русский номер «Культуры», мои московские друзья ахали: «Какие эти поляки умные, не то что мы...» — забывая, что на этих страницах были представлены лучшие авторы «Культуры» (все равно что собрать в один сборник лучшие тексты русского сам- и тамиздата за 10 лет). Нет, в их глазах поляки были умные, а мы, русские, если и не совсем дураки, уж точно недотепы. Хорошо бы, избавляясь от польско-русских предубеждений, избавиться и от «положительных».

А в общем-то, думаю, автор, упоминая о том, чем близки поляки и русские, забыл упомянуть одно свойство: мы не просто «охальники и ругатели» — и поляки, и русские, все мы ужасно любим охаивать и ругать себя. Чем, в конце концов, отчасти автор и занимается.

Наталья Горбаневская