СТИХОТВОРЕНИЯ РАЗНЫХ ЛЕТ

Из книги «Утренний дневник»

(1972)

Посмотрим правде в глаза

 

Посмотрим правде в глаза: в отрешённые

глаза задетого локтем прохожего

с поднятым воротником; вытаращенные

глаза, воздетые к расписанию

дальних поездов; близорукие

глаза, ослепленные газетным петитом;

в опухшие глаза, едва промытые

спросонья, в заплаканные глаза, с которых днём второпях

вытирают непослушные слёзы, в глаза, поспешно

прикрытые монетами, — смерть строптива

и ох как резво загоняет нас в тупик

глазных впадин; мы должны до конца

отдать себя этим взглядам, чтоб оказаться на уровне

глаз, как надпись мелом на стене, давайте рискнем посмотреть

правде в ее мутные глаза, которых она с нас не спускает, —

глаза эти всюду: они устремлены в асфальт под ногами,

вперены в тучу, уставлены в афишу;

и если даже никогда прежде у нас не подгибались

ноги, одно только это способно бросить нас

на колени.

 

 

 

Из книги «Я знаю, это несправедливо»

(1977)

Не умещается в голове

 

Даже самая крохотная пуля прошивает навылет

всякое о ней представление, даже самая короткая

колючая проволока может больше огородить,

чем она обнять, это

не умещается в гробу, этот глобус, это не умещается

в глобусе, этот голод

свободы,

которая нам ежедневно приходит в голову,

но не находит в ней места и которую ежедневно

мы задаем себе сами,

как сочинение на дом, но,

на наше счастье, она

не умещается в слове.

(1974)

 

 

 

 

 

 

И только этот мир боли

 

И только этот мир боли, только этот

шар, сплющенный в ледяных тисках,

иссеченный бурями, изломанный на колесе

меридианов, мир, который трещит по швам границ,

шитых белыми нитками, только эта

тонкая кожа земной коры, изрезанная

реками, истекающая соленым потом морей

между ударами лавы и ударами солнца,

и только этот мир боли, только это

тело в тисках воздуха и земли,

изрешеченное пулями, расколотое ударом

кулака, мир, который трещит под палкой

по костным швам черепа, только эта

тонкая корочка человеческой кожи, исхлестанная

в кровь, струящая соленое море пота

между ударом рождения и ударом смерти,

и только этот мир боли; ибо только этот мир

есть боль; ибо мир есть только эта боль.

 

 

 

Из книги «Искусственное дыхание»

(1978)

23. НН что-то пишет на пачке из-под сигарет

 

Я, человек в здравом уме и твердой памяти, служащий,

женатый, проживающий, несудимый,

 

я, родившийся тридцать три года назад, во время

войны, которая так и не кончилась и не кончится никогда,

 

я, знающий о себе только то, что у меня средний

рост и нет никаких особых примет,

 

я, тот, кто имеет из личных вещей только паспорт

в кармане на уровне сердца,

 

я, проснувшийся на рассвете от вопроса, которого прежде

никогда себе не задавал,

 

я, преследуемый голосами, которых раньше никогда

не слышал,

 

заявляю,

что никого не виню во всем, что

случилось,

 

никого кроме себя.

 

 

24. Песня из мегафона

 

Кто не с нами пусть проваливает прочь

Наконец-то заживем во всю мочь

Дали в морду? виноват ты сам

Кто не с нами тот — противник нам

 

Шаг наш тверд светел в будущее путь

Свежим воздухом наполним грудь

К чёрту весь этот смердящий хлам

Кто не с нами тот — противник нам

 

Хватит думать и не стой обалдуем

Шагом марш плечом к плечу вслепую

И на штурм вместе в ногу к вратам

Кто не с нами тот — противник нам

 

 

 

Из книги «Триптих из бетона, усталости и снега»

(1980)

За чем стоите

 

Женщины средних лет и старушки?пенсионерки:

за чем стоите стеной у этой облупленной стенки,

в кирпичном перстне которой «МЯСО» — витрины брильянтик?

 

за чем стоите стеной, как хор из трагедии буден,

какой всеобщий насущный смысл вы тут добудете,

оправленный в очередь-стих, что выучен всеми на память?

 

плечом к плечу, день за днем — за какой баррикадой серой,

кому ваш потухший взгляд глаза ослепит примером,

какой порядок прикрыт стеной ваших плоских лиц?

 

за какой мутной мглой и тусклой болью вы с ночи

обреченно стоите у стенки, веря, хоть и не очень,

что на рассвете — спасенье, что нечто успеет случиться?

 

за чем вы стоите, и что за этим (не Всем) стоит,

не знаю, согбенные, бедные пенсионеры мои,

прижатые к стенке надеждой незримою, за которой —

 

стена незримого смысла — вашего и моего;

я тоже стою за ним, хоть рвусь бежать от него,

я тоже — среди усталого и молчаливого хора.

октябрь 1979 — февраль 1980

 

 

 

 

 

 

Из книги «Атлантида»

(1986)

Garden party

 

Апельсин, как я вижу, с Мальты — отменный!

Норвид

 

«Простите, я не расслышала вашу фамилию... Ах, Баначек?..

Это по-чешски, да? А, по-польски! Так значит,

вы из Польши? Как мило. Вы всей семьей здесь остались?

Давно ли?», «Ну нет, извини меня, Салли,

ты замучила гостя вопросами, а надо сперва

к столу пригласить — вот крекеры, вот халва,

чипсы, салат и прочее — нальете себе вы сами,

правда? Генри, хэллоу...», «Что нового в польских краях?

Чем занимается этот ваш Ва... ну, этот, с усами,

вы знакомы с ним лично? Нет? А я в новостях

видел: опять демонстрации — хотя разве можно верить

нашим телеведущим, это ж кошмар, просто звери,

волосы дыбом от этой их рекламы — цензуры —

европейцы правильно говорят, нам не хватает культуры...»,

«Хай, меня зовут Сэм. Мне тут Билли

говорил, вы из Польши — знаю Польшу, видел два фильма

о Войтыле — ничего ваш Папа не знает о том, что творится на свете,

консерватор ужасный...», «А как ваши дети?

Уже говорят по-английски? Ходят в хорошую школу?»,

«С государственной школой тут дела невесёлые —

проблема номер один, увы...», «Я не согласна, Самми,

в школе сносно, когда родители, то есть мы сами

проявляем заботу...», «Да, но бюджет федеральный...»,

«Эй, вы там, закругляйтесь, что за обычай скандальный —

спорить — ведь столько закуски, а вина еще больше —

на серьезные темы…», «И все-таки, что слышно в Польше?»

 

 

 

Из книги «Открытка с видом из этого мира»

(1988)

Мещанские добродетели

 

О, это безбрежно-пьяное, боксёрски-лирическое

презренье в глазах художника Н, когда он, присев в «Апаше»,

исходит своим перегарным, небритым трехдневным духом:

как же так, я при галстуке, когда он под мухой,

я смущен, я застегнут, а он последнюю из рубашек

рвет, как грудь окровавленную! О, бездушье филистерское!

 

Мещанские добродетели... Как же я их стыжусь —

столько лет ниже уровня: позор — в биографии не иметь

ни разводов, ни отклонений, ни особых пороков,

ни психушек, ни бурных романов на стороне,

ни полнокровного вскрытия вен. Так, какие-то серые крохи

вместо скандалов радужных; что за конфуз —

 

всего-то неделю хандра, никаких шепотков упорных:

«У Б. много месяцев жуткий кризис»; и ночных звонков не припомню,

не требовал от друзей срочно слушать новые стихотворения,

одолжить на бутылку, на героин, найти слова утешения

для меня; ничего — иногда письмо, но без крика: «На помощь!»,

разве только с намеком вроде: «Я последнее время не в форме».

 

Знаю, это не материал для культа, легенды, мифа,

фильма с де Ниро, битьем стекла и прочими сценами.

В какой же момент я, неизлечимый отличник, ступил

на дурную дорожку? Откуда этот болезненный пыл —

притворяться здоровым, ставить перед прахом и тленом

барьерчики и макеты? От уверенности, что меня не услышат

 

в хоре профессиональных колоратур, звучно скулящих,

с моей адресованной никуда сдавленной просьбой покорной?

От робости? От невыносимо яркого, сверхпредельного

понимания, что надо, на самом-то деле,

каждый миг жизни повторять тот призыв «на помощь!»?

От нежеланья нарушить покой спасателей работящих

 

или из-за неверия в их спасательские таланты?

От гордыни: мол сам со злом, загнанным внутрь, совладаю?

Или иной гордыни: дескать, столь несравненный мастер

пороков и мрака не втянет в эту систему замкнутую

никого, забавляясь мыслью: о, если б я выдал вам то, что знаю;

если б хотел сказать вам то, о чем умолчал я, к счастью?..

 

 

 

Из книги «Хирургическая точность»

(1998)

Эта ария Моцарта

 

Эта ария Моцарта — из окна, как лекарство,

когда шел ты вдоль дома. А где-то валились

и опять воздвигались над руинами царства.

 

«Non so piu…» — не на жизнь, а на смерть розы жар тот —

невесомою шуткой, мотыльковою пылью,

пульса дактилем — ария Моцарта. Стартом

 

неизбежным звучала, в подтверждение хартии

прав прохожего, той, которую не сокрушили

мы — другие, из руин поднимавшие царства, —

 

эта ария Моцарта, как гарантия яркости:

мол, пластинка не стерта; а приговор отменили

и открылось окно, как укромная арка.

 

Словно вечное благо бесценным подарком

чьи-то мертвые руки безрассудно вручили

нам — тем самым руинам, над которыми царства

 

воздвигались, и всё же в нас росла вопреки им

вера в то, что никто никогда не осилит

эту арию Моцарта — из окна, как лекарство.

И опять воздвигались над руинами царства.

 

 

 

Она плакала ночью

 

Ане, единственной

 

Она плакала ночью, но не плач его разбудил.

Плач был не для него, хотя мог быть и о нем.

Был ветер и дрожь стекла, посторонние меж людьми.

 

И полуосознанный стыд: ей стоит немалых сил

то, что подавлено, заглушить в размере двойном

этим плачем ночным, но не плач его разбудил —

 

ведь сколько было ночей, а ни разу он не обратил

внимания: скрип и шум мокрых ветвей за окном,

ветер и дрожь стекла не имеют связи с людьми

 

и правдой; их звук угас, прежде чем он опустил

в ящик бессонницы жесткую анонимку о том,

что «она плакала ночью, но не плач его разбудил».

 

Руку лишь протянуть — там трогательно другие,

неприкасаемо дорогие, со своим: «Крепким сном

обмани влагу подушки, ночной закон обойди».

 

Не протянул он руку. Нарушил бы, разбередил

грубой нежностью — нежность ее, прозвучавшую в нем:

«Да, я плакала ночью, но не плач мой тебя разбудил».

Был ветер и дрожь стекла, посторонние меж людьми.

 

Перевод Андрея Базилевского