НЕЛЬЗЯ ГОВОРИТЬ “ПАС”...

Вся моя жизнь — это попытка справиться с вызовами. Иногда мне это удается, чаще, пожалуй, нет. Я падаю, встаю и начинаю снова.

Яцек Куронь. Звездный час (1991)

Яцек, сын Генрика

Во время спектакля для детей во львовском Большом театре на сцену неожиданно ворвался совсем маленький мальчик, и это стало предвестием его будущей долгой и богатой драматическими событиями политической карьеры. Тем мальчиком, который, заглушив громким криком парализующий страх перед злым волшебником, бросился на помощь героям и нарушил ход спектакля, был Яцек Куронь. Отцу, по всей вероятности, это понравилось, ибо единственное, чего он требовал от своего первенца, это смелости. Шел то ли 1938, то ли 1939 год.

Психолог на основании этого инцидента наверняка сделал бы вывод, что личность Яцека Куроня характеризуется высоким уровнем сообразительности и эмоциональности, ибо, как утверждает Дэниэл Гоулман, “эмоциональный ум гораздо быстрее рационального — он начинает действовать, ни на секунду не задумываясь, что он делает”.

Однако стихийная реакция и жажда лезть на рожон — не единственные свойства такого ума. По словам того же автора, это также “способность не сосредотачиваться на себе и воздерживаться от эгоистических импульсов, (которая) приносит большую пользу обществу: открывает путь к сочувствию, истинному умению слушать и смотреть на окружающую действительность с точки зрения другого человека. Сочувствие (...) ведет к альтруизму и состраданию, к заботе о других. Умение взглянуть на мир с точки зрения других людей преодолевает предубеждения и стереотипы, то есть порождает терпимость и прокладывает путь к осознанию того факта, что все люди разные. Эти свойства становятся все более необходимыми в нашем все более плюралистическом обществе. Они позволяют жить в атмосфере взаимного уважения и создают возможность для конструктивных публичных дискуссий. Это основные элементы искусства демократии”.

“Все, что я делал потом, — это только повторение прежнего” (т.е. вышеприведенного инцидента), — утверждает Яцек Куронь в книге воспоминаний “Вера и вина”. И тут он глубоко прав, хотя трудно сравнивать с этим инцидентом его деятельность в польском комсомоле, многолетнюю борьбу с тоталитарным строем или, наконец, работу на посту министра труда в первом некоммунистическом правительстве Польши в 1989 году.

Казалось бы, у парнишки, воспитанного дедом, бывшим членом Боевой организации Польской социалистической партии, и отцом, который в 1920 г. в возрасте 15 лет пошел добровольцем сражаться с большевиками, и не было иного пути, чем этот, указанный отцом и дедом. Однако оба его младших брата выбрали другой путь... Может быть, именно на Яцека больше всего повлияли патриотические песни и рассказы деда и отца, а может быть, в его характере были черты, которые давали ему постоянную мотивировку к действию. Этой мотивировкой была неустанная необходимость борьбы.

“Они — дедушка и отец — говорили: рабочее дело — или просто: дело. И это означало: социализм, но они не употребляли этого слова. И это означало: одолеть эксплуататоров. И это означало также: Польша, Матерь Божия с Ясной Горы [Ченстоховская. — Здесь и далее в квадратных скобках прим. ред.] и могилы, на которых оттачивались клинки... (...) Так что рабочее дело и Польша — это было для меня по сути одно и то же”.

Яцек Куронь с юных лет интересовался тем, что происходит вокруг.

А времена были трудные, подталкивали скорее к тому, чтобы спрятаться в четырех стенах, сбежать в частную жизнь... Маленьким мальчиком он был свидетелем кошмара военного времени, истребления евреев. Он постоянно готовился к тому, чтобы когда-нибудь достойно встретиться со своим предназначением: насвистывал, когда ему делали укол, перестал есть сладости, чтобы выработать сильную волю, и больше всего горевал, что война закончится, прежде чем он успеет принять в ней участие. Яцек также пытался выработать в себе сильную волю на случай ареста: умышленно мучил сам себя, чтобы не заснуть во время допроса, ибо было ясно, что когда-нибудь, рано или поздно, сильная воля и умение преодолевать боль ему пригодятся.

“Сколько я себя помню, я думал о себе как о человеке, которому предстоит сидеть в тюрьме, пройти через пытки и погибнуть”.

И вот пришло время, когда Яцек, сын Генрика, внук Франтишека, взял в свои руки красное знамя, только мир тогда уже стал другим.

Генрик Куронь видел надежду для Польши в социалистическом строе и занялся “созиданием нового общественного порядка”. А Яцек вступал как раз в тот самый бунтарский возраст, который свойственен любому молодому человеку. Собственными глазами он видел истребление евреев, кошмары войны и оккупации и воспринял это как следствие разделения общества на классы. Впрочем, послевоенный период и еврейские погромы в Кельцах и Кракове утвердили его в убеждении, что необходимо радикальное преобразование мира. Так он пришел к коммунизму.

“Марксизм, по крайней мере тогда, был чрезвычайно привлекателен для молодых людей (...) с помощью десятка или двух относительно простеньких формул он позволяет объяснить множество весьма непростых общественных явлений”, — так писал он много лет спустя.

Аппаратчик

Свою организаторскую деятельность Яцек Куронь начал в Союзе борьбы молодых — молодежной организации Польской рабочей [коммунистической] партии, а в 1949 г. он уже стал активистом при райкоме Союза польской молодежи [СПМ, комсомола при Польской объединенной рабочей партии] в Варшаве.

“Враг представлялся неотъемлемым элементом той картины мира, которая у меня существовала. Разлагающиеся классы, эксплуататоры, кровопийцы не сдаются без борьбы, империализм всюду протягивает свои щупальца. Снисходительность и жалость к врагу — это предательство товарищей, интеллигентская мягкотелость. (...) Когда враг был далеким и незнакомым, я был готов сражаться с ним и пасть в этой борьбе. А когда вдруг он появлялся в виде заплаканного парня или девушки, я был на их стороне”.

В 1952 г., получив аттестат зрелости, Куронь стал штатным сотрудником “аппарата” — инструктором харцерского [пионерского] отдела столичного комитета СПМ, а в 1953 м — освобожденным председателем вузовского комитета Варшавского политехнического института.

“...мотивировкой принадлежности к аппарату, более важной, чем властные привилегии, было чувство самостоятельной значительности, которое из этой принадлежности проистекало. Оно было тесно связано с ощущением мессианства аппарата: будучи аппаратчиками, мы верили в то, что мы творцы великих перемен — создания нового, лучшего мира. Лишь все это вместе взятое: этика и мессианство, самостоятельность и власть, а также другие привилегии — становилось решающим для некоторых людей в их сильном желании стать аппаратчиками”.

В 1953 г. Яцек Куронь, в то время возглавлявший отдел пропаганды Варшавского горкома СПМ , написал статью, в которой дал критическую оценку молодежному движению, а когда, несмотря на оказанное давление, отказался ее опровергнуть и выступить с самокритикой, его уволили из аппарата. В том же году он поступил в передовой социалистический вуз — Государственную высшую педагогическую школу (ГВПШ). Здесь читали готовые, одни и те же тексты, постоянно вели поиски классового врага и без конца выступали с самокритикой.

Определенным трамплином, позволившим ему оторваться от несколько трагикомической атмосферы ГВПШ, стала для Куроня работа по созданию “вальтеровских отрядов” (от псевдонима генерала Кароля Сверчевского — “Вальтера”, командира интербригад в Испании). Вместе с Яцеком Гарвацким они устраивали летние лагеря для детей под эгидой столичного комитета СПМ. Так продолжалось несколько лет, и в результате возникла целая Вальтеровская дружина — “красное харцерство”. Многие его участники впоследствии стали активными членами оппозиции. Основы программы были взяты из “Педагогической поэмы” Макаренко. Хотя вальтеровцы считали себя коммунистами, они враждебно относились к помпезности и официальным церемониям, не признавали иерархии, исполняли русские, украинские и еврейские песни, а их дружина, вопреки рекомендациям властей, была антивоенной и проводила совместное обучение. Яцек Куронь прекрасно чувствовал себя в роли воспитателя молодежи.

“А все-таки жаль, что я не стал воспитателем, а занялся химерами. Ведь о чем бы ни шла речь: о независимой Польше, или о защите прав человека и гражданина, или о социализме, — прежде всего речь идет о людях, которых я любил, запомнил, которым помог жить”.

Дружина была распущена в 1961 году.

Яцек и Гайка

В летнем лагере в 1955 г. Яцек Куронь познакомился со своей будущей женой — Гаей. Ее звали Гражина Эльжбета Боруцкая, у нее была чудесная коса и талант к воспитанию малышей, которым она чрезвычайно нравилась. Из-за большой разницы в возрасте (ему — 21 год, ей — 15) Яцек довольно долго старался не открывать Гайке своих чувств. Однако в конце концов любовь оказалась сильнее и продлилась 27 лет.

“...это я придумал ей имя Гая — и вместе с ней началась настоящая жизнь. Это она придала жизни смысл, сделала из меня человека стоящего, сделала меня таким, какой я есть”.

Смелые слова в устах политика.

“...мы всё делали вместе (...) Я был ее безумием, она — моим рассудком; я анализировал и синтезировал — она давала нравственную оценку”.

Гая выбрала нелегкую жизнь. Отсутствие финансовой устойчивости, одиночество, когда Яцек отсиживал свой очередной срок (в целом около девяти лет!), чувство опасности, как тогда, когда подосланные властями боевики напали на нее и сына Мачека в их собственной квартире. Ей приходилось постоянно сталкиваться с преследованиями ее самой, мужа и сына, их собаку отравили, им постоянно угрожали по телефону. У Мачека были проблемы с поступлением в вуз. Их адрес и номер телефона знала, пожалуй, половина Польши, так как тут находился информационный центр оппозиции. Ни о какой интимности и речи быть не могло. Однако она не сдалась. Не выбрала стабилизацию, частную жизнь и спокойствие.

“...и думаешь, ты будешь любить меня, когда я обрежу твои крылья?

— А ты меня, с обрезанными крыльями?

Мы сказали себе, что ничего нельзя делать из страха или воздерживаться от поступков, которые мы считаем правильными”.

Гайка работала вначале в университете, занималась вопросами психологии на производстве, но научную работу ей пришлось оставить. Вскоре она открыла для себя новое увлечение — работу с молодежью в Консультационном центре по профессиональным и воспитательным вопросам. Даже специально присланные контролеры из недоброжелательно настроенной Высшей контрольной палаты дали ей самую высокую оценку, что позволило Гайке получить статус преподавателя.

Когда Яцек отсиживал очередные сроки, она не только собирала ему продовольственные посылки и ездила на свидания, но и продолжала его работу.

Гайка умерла, не дождавшись свободной Польши, — от болезни легких, не леченной во время интернирования. Яцеку тогдашние власти предложили эмиграцию, чтобы он мог заняться больной. Однако она не согласилась. На похороны Яцек прибыл прямо из тюрьмы, под конвоем.

Зэк

“Я был воспитан в культе кандалов:

Идут, идут, и слышен звон кандальный,

идут, идут, дрожит пред ними власть,

идут, идут, и нет для них преград,

не страшно им ни пуль и ни тюремных врат,

— пел мне дедушка, когда я был маленьким. Когда на меня надели наручники в первый раз, я испытал гордость и испытываю ее по сей день. Во мне тогда возникает ощущение неразрывности поколений”.

Эту неразрывную связь поколений он впервые ощутил в марте 1965 г., когда его арестовали за [написанное вместе с Каролем Модзелевским] “Открытое письмо”, в котором описывался конфликт между рабочими и партийным аппаратом. В то время он еще твердо стоял на марксистских позициях, что было еще труднее переварить тогдашнему руководству ПОРП. Во время процесса в Варшаве возник обычай “стояния в коридорах”: в зал суда пускали мало людей, и друзья оставались в коридоре, чтобы своим присутствием поддержать обвиняемого и показать властям, что он не одинок. Позднее это повторялось во время многочисленных политических процессов, невзирая на то, увидит ли сам обвиняемый эту демонстрацию поддержки.

Во второй раз Куронь попал за решетку в марте 1968 г., когда вместе с группой студентов протестовал против снятия спектакля Казимежа Деймека по “Дзядам” Мицкевича. Именно тогда, будучи автором распространявшихся в Варшавском университете антиправительственных листовок, он надолго стал врагом ПНР “номер один”.

В 1975 г. Куронь был одним из инициаторов протеста против проекта внесения в конституцию формулировки о руководящей роли партии. Год спустя, после событий [рабочих волнений] в Радоме, он направил открытое письмо первому секретарю итальянской компартии Э.Берлингуэру, в котором описал репрессии, которые применила к рабочим Радома и Урсуса “народная власть”. Это дело широким эхом отозвалось в Западной Европе, а в Польше снова попортило немало крови властям.

С мая до сентября 1977 г. Яцек Куронь снова сидел в тюрьме. На сей раз речь шла о протесте против методов работы министерства госбезопасности, которое не останавливалось даже перед убийствами из-за угла.

Потом было интернирование. Его забрали в ночь с 12 на 13 декабря 1981 г., как и большинство активистов “Солидарности”. Когда других освободили, его обвинили в “попытке свержения государственного строя”. Были еще процесс в 1984 г. и административная коллегия по делам правонарушений в 1985 м. В целом около девяти лет в тюрьмах: Мокотув, Штум, Потулицы, Вронки, Стшебелинек... По сравнению с таким тюремным стажем частые задержания на 48 часов становились просто банальными...

“...тюрьма — это ожидание (...) Ожидание, когда вызовут на допрос, закончат следствие, допустят адвоката. Жду процесса. Жду приговора. Жду письма и свидания. Множество более кратких и более долгих ожиданий. (...) Когда ворота за мной закрываются и меня приводят в камеру, я все еще верю, что сейчас выпустят. (...) Медленно, очень медленно я теряю надежду, что это вот-вот произойдет. Однако по-прежнему ожидаю, с диким нетерпением сердца, ожидаю свободы, означающей: Гая и жизнь”.

Заключение Куронь использовал для интеллектуальной работы. Там же он сделал ряд наблюдений социологического и экономического характера.

“Окончательно я расстался с марксизмом, занявшись изучением проблемы взаимосвязи между психологическими и социальными процессами. Ибо вопрос, который я перед собой поставил, это был вопрос об обусловленности человеческой активности, о границах свободы человека, вопрос о том, может ли человек стать хозяином своей судьбы или же единственное, что он может, — приспособиться к обстоятельствам”.

С позиций, как он это назвал, “активного наблюдателя”, занятых им в заключении, рассматривал он также отношение польского общества к евреям. Как же так получается: когда кто-либо в Польше говорит, что он еврей, то все в это верят, а обратному утверждению не верит никто? Куронь выдавал себя за еврея. И делал это, по всей вероятности, довольно убедительно, раз это было подхвачено партийной пропагандой, особенно после событий марта 1968 го и организованных сверху антисемитских выступлений. Но его сокамерникам поверить в еврейское происхождение Куроня было трудно, особенно после совместного похода в баню. Один из них выразил это весьма скептически:

— Значитца, евреи бывают разные.

Вспоминая своих товарищей по заключению, Куронь говорил о них с полным пониманием. А ведь там были не только “политические”... Он видел в них прежде всего людей искалеченных.

“С самопожертвованием по отношению к дружкам, иногда даже с большим самопожертвованием, я встречался в заключении много раз. Я убедился, что они все жаждут любви и именно отсутствием любви искалечены. К сожалению, они не умеют любить, отсюда, по всей вероятности, это самопожертвование, потому что обидеть — это они могут, а существовать изо дня в день рядом с другим человеком — нет. И, может, потому-то, что эти мои столь ужасно искалеченные тюремные братья не научились любить мать и отца, братьев и сестер, а потому и женщин тоже, они не сумели полюбить и никакую деятельность, не было у них никаких творческих увлечений”.

В своих мучителях Куронь тоже сумел разглядеть людей. Он был вежлив с теми, кто проводил обыски в его квартире, с продажными прокурорами и судьями, с подосланными к нему стукачами, с названивающими по ночам анонимами... Наверное, именно эту черту имел в виду Северин Блюмштайн, один из “вальтеровцев”, называя Куроня “современным святым”. Но быть святым в тюрьме трудно. Там надо принимать тюремные правила, иначе погибнешь. Тем не менее никто не заставляет тебя ненавидеть сокамерников. Ненавидеть кого бы то ни было. И никто не обязан по моральным соображениям возвращаться за решетку.

После второй отсидки Кароль Модзелевский признался Яцеку, что “его психическая сопротивляемость заключению кончилась. Больше он сидеть не хочет, не может. Поэтому заниматься никакой политической деятельностью он больше не будет, ибо рано или поздно она приводит в камеру... Я понимал, какой смелости потребовало от Кароля такое заявление, и мне было стыдно, что у меня такой смелости нет. Забавно, Кароль принял это решение и вскоре уехал в Собутку, но, когда пришло время “Солидарности”, он объявился снова, и мы опять пошли отсиживать”.

Однако приходит время, когда срок заканчивается. Ибо арестуют тебя не обязательно, а вот выпустить — обязаны.

“Я думаю, что стоит садиться в тюрьму затем, чтобы из нее выйти. Ибо тогда вдруг, совершенно неожиданно, ощущаешь вкус жизни во всей полноте. Все краски, все запахи, весь спектр света. (...) Собственно, не совсем так. (...) на самом деле всегда была одна большая, единственная тоска — по Гайке. Я ведь знал, что выхожу к ней. (...) А потом были ворота — Гайка и весь мир. (...) Таких звезд, такого запаха весны в мае, такой зелени, таких красок я никогда в жизни не встречал. Хотя, когда на второй или третий день я вышел из дома и увидел толпы людей на улице, на углу Аллеи (Независимости. — Пер.) и Маршалковской — я испугался. В тюрьме всех знаешь, а тут вдруг полно людей и все чужие”.

Знамя выцветает

Тюрьма не выполняла в отношении арестованного Яцека Куроня своей воспитательной роли. Он выходил, чтобы немедленно заново организовать деятельность ради “царства свободы”. Однако со временем его взгляды стали более либеральными и хотя в принципе остались левыми, но марксизм он отверг окончательно. Пропаганда нередко попрекала его прошлым, когда он уже как оппозиционер сотрудничал с кругами, близкими к Церкви.

“Мое мировоззрение было интегральным, как все мировоззрения, связанные с тоталитаризмом. При изменении в какой-то части приходилось отвергать его целиком. (...) Чтобы отказаться от всей своей жизни, требуется ужасно много силы и смелости. (...)

Когда мне стали ясны основы теории действия, пришлось отказаться от теории марксизма. Одновременно возникли предпосылки надежды. Я даже помню тот день, в конце ноября или декабря 1970 г., когда я подумал: да, надо отказаться от марксизма. Это вызвало у меня некоторую неопределенную печаль, но возобладал восторг от новых идей. Это произошло точно в тот момент, когда я отверг запросы организма как мотивировку человеческой деятельности. В результате для меня бесцельным стало разделение на бытие и сознание.

Мой отход от марксизма носил чисто интеллектуальный характер. В этом есть забавный парадокс. Марксизм был для меня философией моей собственной практики. И вот именно не на практике, а чисто интеллектуально я отверг то, что было для нас обоих — для меня и для Гаи — способом размышления о нашей жизни, о нашей деятельности и ее целях. Если видишь смысл своей жизни в деятельности ради царства свободы, то необходимо иметь философию, которая служит обоснованием такой надежды, а также группу единомышленников, которые разделяют эти цели. (...) По выходе из тюрьмы в 1967 г. мы переживали внутренний конфликт. Те, кого мы считали группой единомышленников, не были марксистами”.

Яцек Куронь сознавал, что на своем пути к свободе он творил зло исходя из доброй воли и веры в систему, ибо, как он отмечал в статье “Зло, которое я творю”: “Пожалуй, больше крови было пролито из любви к человеку, чем из ненависти”.

Важно иметь в себе эту любовь и осознавать, какие нравственные ловушки подстерегают при попытках осчастливить людей насильно.

Профессиональный оппозиционер

Когда из-за политического нажима на ректора Яцеку не удалось защитить диссертацию в Варшавском университете, супруги Курони поняли (как всегда, тут сработала гениальная интуиция Гайки): единственное, что он может в этих условиях сделать, — это стать профессиональным оппозиционером. Но в то время оппозиция еще не располагала фондами, позволявшими ее деятелям отдавать все свое время делу, не заботясь о том, будет ли их женам из чего готовить еду на следующий день. А в доме Куроня всегда была масса народу, Гайка жарила горы котлет, чтобы накормить оголодавшую братию. Ее зарплаты в Консультационном центре хватало ненадолго. И Яцеку приходилось браться за самую разную временную работу, чтобы как-то сбалансировать семейный бюджет. Это были статьи в прессе, подписанные, естественно, псевдонимами. Эве Добровольской, сестре Гайки, которая предоставляла свое имя для некоторых из этих статей, даже предложили сотрудничать с газетой “Трибуна люду”— органом ПОРП! Из-за фельетонов Куроня для педагогической редакции Польского радио заведующая этой редакцией Ирена Хмеленская потеряла работу. Государство умудрилось даже запретить печатать детективы, написанные Куронем ради заработка (впрочем, под девичьей фамилией Гайки). Весь тираж пластинок с записями харцерского ансамбля “Гавенда” был уничтожен только из-за того, что автором песни, с которой начиналась запись, был Куронь!

В 1976 г. Куронь был одним из инициаторов создания Комитета защиты рабочих (КОР), преобразованного позднее в Комитет общественной самозащиты (КОС-КОР). [Подробнее об этом мы писали в “Новой Польше”, 2000, №12].

“С созданием КОС-КОР и Информационного бюро моя квартира окончательно утратила частный характер. В пять утра начинали приезжать люди с просьбами о защите. Иногда последний посетитель уходил за полночь”.

В 1978 г. было создано Товарищество научных курсов. Во время одного из занятий, проходивших на квартире Куроней, подосланные властями боевики жестоко избили его участников.

Куронь много ездил по Польше, а так как его квартира находилась под неусыпным наблюдением по меньшей мере нескольких топтунов, то для того, чтобы выйти из нее без “хвоста”, требовалась немалая эквилибристика.

“Во время этих уходов от наблюдения и постоянной игры с полицией я открыл для себя, что страх зависит от напряжения, а не от того, чего мы боимся. Ибо и тогда, когда мне грозило 48 часов просто в КПЗ, и тогда, когда ставкой было заключение на несколько лет, и, наконец, когда мне грозила смерть — а я и такое время помню, — во мне происходило одно и то же. Страх как элемент игры. Это хороший страх, с ним можно жить”.

Одной из форм деятельности оппозиции были также голодовки протеста, начавшиеся в 1978 г. в костеле Святого Креста в Варшаве (за освобождение арестованных чешских и словацких оппозиционеров, подписавших Хартию-77), и знаменитая голодовка в Подкове-Лесной в начале мая 1980 го, объявленная в связи с арестом по ложному обвинению двух активистов оппозиции.

“Я уже держал разные голодовки, однако эта была неординарной. Она не только подействовала на меня очень сильно, потому что меня глубоко волновало происходящее в мире, но и дала мне такую внутреннюю ясность, которая не со всяким голоданием связана. (...) Однако, настоящим потрясением стало окончание голодовки. Пришел весь Урсус, Прушков [пригороды Варшавы]. После 76 го это была первая столь крупная демонстрация в Польше. Толпа, толпа, вся главная улица запружена людьми. Мы выходили из костела рядами, звонили колокола, а люди несли нас на руках, подбрасывали вверх”.

Публицист

С явлением демократической оппозиции в Польше связаны многочисленные начинания в области издательской деятельности. КОР издавал “Информационный бюллетень”, в 1977 г. начал выходить независимый ежеквартальный литературный журнал “Запис” [название означает как “запись”, так и “цензурный запрет”], примерно в это же время вышли первые номера “Глоса” [“Голоса”], “Критики” и “Роботника” [“Рабочего”]. На страницах независимой прессы Куронь печатал программные статьи. В “Мыслях о программе действий” (1976) он писал, что тоталитаризм можно одолеть с помощью самоорганизации общества.

Вышедшая в 1977 г. брошюра “Идейные принципы” содержала политическое кредо Куроня. Главнейшими ценностями он признал свободу личности и ее творческую деятельность в своем окружении. Полностью осуществиться эти ценности могут лишь при парламентской демократии в суверенном государстве. Здесь же появилась формулировка о самоуправлении граждан, которое представляет собой не только форму ограничения господства государства, но и лучшую школу прямой демократии.

В статье “Крутой поворот” (1980) он предсказал появление независимых профсоюзов. В статье “Что дальше?” убеждал, что новому профсоюзу следует сочетать перспективные планы: стремление к парламентской демократии и суверенному государству — с пониманием того, что геополитическое положение страны требует самоограничения. Куронь настойчиво убеждал профсоюзных руководителей отказаться от любых агрессивных действий, которые неизбежно приведут к кровавому реваншу властей. Именно он был автором знаменитого лозунга: “Не жгите [партийные] комитеты, создавайте собственные!”

В период интернирования он призывал в своих текстах создавать подпольные структуры и проявлять гражданское неповиновение властям. Эти тексты были собраны в сборник “Политика и ответственность”.

В поисках Абсолюта

“Имея в виду источник, из которого я черпал ответы на вопрос о sacrum, понятно, что я формировал свою духовность, беря за образец левые взгляды — а это прежде всего призыв к жертвенности, самоотречению, служению, к посвящению всей жизни делу (...) Когда на меня впервые надели наручники, я ощутил волнение. (...) Теперь-то для меня очевидно, что этот призыв к жертвенности, которым исполнена духовность левых, вытекает из ее христианского характера”.

Зимой 1971 г., расставшись с марксизмом, Яцек Куронь сблизился с представителями Клуба католической интеллигенции; там он, в частности, познакомился с Тадеушем Мазовецким, с которым позднее создавал первое польское некоммунистическое правительство. Как о самом важном открытии того времени он говорит об осознании того, что “Бог” можно также понимать как “человек”. При этом, однако, он по-прежнему оставался приверженцем левого мышления.

“Не верю и вовсе не желаю верить в учение Церкви о том, что природа человека повреждена грехом; я считаю, что если мы вынуждены творить зло, то из-за общественных отношений”.

Во время встречи с примасом Польши кардиналом Стефаном Вышинским Куронь чувствовал себя обязанным рассказать о своем путаном отношении к Богу:

“...я сказал, что не умею верить, на что он прервал меня:

— Ну, это придет с возрастом, — улыбнулся, махнул рукой и мы перешли к другим вопросам”.

Живым подтверждением существования Бога назвал Куронь священника Яна Зею: это он проповедовал, что если у тебя есть любовь, то есть и Бог, а тому, у кого есть Бог, не нужна религия.

“...после смерти Гайки я понял, что должен уверовать — уже не в любовь как Бога, не в нравственный закон, в который я глубоко и сильно верил, но совершенно реально в то, что встречу Гайку. Я понял, что именно в этом выход: поверю, тогда весь мой распадающийся мир снова встанет на ноги. Я не представлял себе, как можно жить без Гайки, а таким образом она как бы возвращалась. И весь этот почти двухлетний период, который наступил после, был временем очень интенсивной моей работы над тем, чтобы уверовать. Я читал Священное Писание, молился часами, постился”.

Несмотря на интенсивную работу, интеллектуальной средой Яцека Куроня по-прежнему оставались “неверующие левые”. И хотя он тесно сотрудничал с правыми политиками, особенно во времена “Солидарности”, но так и не изменил окончательно своих взглядов, не нашел того, что позволило бы ему уверовать безоговорочно.

“Солидарность”

В 1980 г., когда начались забастовки, власти сочли, что они вызваны деятельностью “окружения Куроня”. 18 июля Яцек вместе с десятком других членов оппозиции был арестован по обвинению в принадлежности к организации, ставящей целью свержение существующего строя. Но верная Гайка перед самым подписанием августовских соглашений между бастующими и правительством добралась до Гданьска, до Валенсы, так что он еще успел выдвинуть в качестве условия освобождение политических заключенных. Куронь и другие заключенные вышли на свободу в начале сентября. С этого момента Куронь включился в деятельность по созданию в Польше независимого профсоюза “Солидарность”, стал его советником, и в связи с этим за ним было установлен милицейский надзор.

Ввиду катастрофического развала экономики он призывал “Солидарность” создавать самоуправляющиеся экономические единицы, которые стали бы первой ступенькой к экономической реформе, основанной на самоуправлении. Он добивался создания Комитета национального спасения, состоящего из представителей профсоюзов, Церкви и органов власти, который должен был подготовить фундаментальную реформу экономики и демократические выборы.

После освобождения из тюрьмы по амнистии Куронь снова включился в деятельность, целью которой было создание коалиционного правительства. Когда в 1988 г. был сформирован Гражданский комитет при председателе “Солидарности”, Куронь вновь оказался на передовой линии. Властям ПНР он был настолько ненавистен, что они прямо исключали его участие в переговорах “круглого стола”. В конце концов он принял участие в переговорах в составе группы по вопросам политических реформ.

На выборах в июне 1989 г. Куронь стал депутатом Сейма, а 12 сентября был назначен министром труда.

Господин министр

Яцеком Куронем детей пугали примерно с марта 1968 года. В партийной пропаганде он и Адам Михник олицетворяли буквально всю оппозицию, а выражение “разные курони и михники” означало любых деятелей подполья.

Став в 1989 г. министром труда и социальной политики, Яцек Куронь получил свое “окошко” на телевидении. По вторникам, после основного выпуска “Новостей”, примерно в восемь часов вечера, он объяснял обществу сложности своей политики. Он стремился добиться поддержки необходимых реформ, обеспечив им понимание, просил людей проявить терпение. Благодаря телевидению поляки наконец познакомились с пресловутым Куронем — мужчиной за пятьдесят, лысеющим, с животиком, с характерной хрипотцой в голосе, которая, очевидно, появилась от злоупотребления сигаретами, одетого в голубую джинсовую рубашку, с неразлучным термосом крепкого чая. Эти беседы сделали его чрезвычайно популярным. Простота, с которой Куронь представлял проблемы социальной политики, его обаятельная улыбка и по-настоящему человеческая забота о судьбах всех поляков привлекли к нему сердца одних, а непопулярные решения по пенсиям и пособиям для безработных рассердили других.

Тогда Куронь стал одним из ведущих политиков и по сей день занимает по популярности одно из первых мест: его одобряют 67% населения. По недавно составленному рейтингу еженедельника “Впрост”, даже сейчас, находясь несколько в стороне от главного русла событий, он занимает третье место после президента Александра Квасневского и бывшего министра юстиции Леха Качинского.

Стиль работы Яцека Куроня на посту министра труда был далек от принятых норм. Прежде всего он говорил то, что думал, а это в политике не принято. И всегда избегал всяческой помпезности и церемониальности. Он обращался к своей аудитории не как министр, а как знакомый. На заседания правительства он, как правило, не надевал костюм, и многие были на него за это в обиде. Он прямо признавался, что в его министерстве есть место только для одного некомпетентного чиновника — для него самого. Когда требовалось принять какое-то особенно рискованное решение, он спрашивал: “Сколько за это придется сидеть?” Шутка? Отчасти. Но прежде всего готовность нести полную ответственность за свои решения.

Когда он стал министром, к нему потекли письма от простых людей, которых заставляли хвататься за перо жизненные трудности, переживаемое в одиночку отчаяние или просто паранойя. Эти письма, изданные в виде книги, демонстрируют магическую веру их авторов в действенную силу писаного слова.

От фамилии Куроня произошли два слова, вошедшие в польский язык во время государственных и общественных преобразований: “куроневка” — это пособие для безработных, а суп “куроневка” — гороховый суп, который он собственноручно неоднократно раздавал во время встреч с населением, запуская огромный половник в бездонный котел полевой кухни. Суп — блюдо весьма популярное в Польше. Настоящий домашний обед состоит из супа и второго, но если денег не хватает на два блюда, то готовят просто густой суп, который как самостоятельное блюдо в состоянии прекрасно утолить голод. Мацей Куронь рассказывал мне, что у них дома неоднократно отказывались от приготовления второго и готовили побольше супа, чтобы хватило для всех проголодавшихся гостей, а дедушка Генрик обычно говаривал: “Лучше гостя убить, чем не накормить”.

Яцек Куронь придавал большое значение тому, как накормить самых бедных. С этой целью был создан фонд “SOS”. Этот фонд поддерживает любые, даже самые мелкие общественные начинания, ибо “умение людей организоваться, чтобы действовать, — это фундамент демократии”. Цель фонда — помочь прежде всего детям из самых бедных слоев. Он поддерживает работу местных клубов, где об этих детях заботятся и где они получают возможность поесть, зачастую для них единственную. Акция “Подарим детям лето, подарим солнце” организована с целью отправить как можно больше детей в летние лагеря. Проводятся также мероприятия с целью профессиональной активизации молодежи: курсы предпринимательства и помощь в поисках работы. Благодаря фамилии основателя фонда у него много именитых спонсоров. Наследники поэта Юлиана Тувима передали фонду деньги, которые по авторскому праву полагаются им за издание произведений знаменитого предка. Вислава Шимборская, поэтесса, лауреат Нобелевской премии 1996 г., передала свою премию на уставную деятельность фонда. На эти деньги был образован особый фонд, из которого финансируется ежегодный конкурс “Общественник года”.

В фонде только четыре штатных сотрудника, чтобы как можно меньше денег тратить на административные цели. В настоящее время правление фонда возглавляет вторая жена Яцека Куроня Данута.

Портрет без рамы

Яцек Куронь чувствует себя в политике, как рыба в воде. Он обожает публичные дискуссии, дебаты, свободно себя чувствует, выступая перед толпой. Ему нравится быть ее лидером. При этом его не покидает чувство юмора и ирония по отношению к самому себе:

“Лишь гораздо позже я понял, что одно и то же происходит со всеми этими революциями: я совершал их для того, чтобы девушки заваривали чай и смотрели на меня с восторгом”.

Если кто и может сказать о себе, что участвовал в создании свободной Польши, то это наверняка Яцек Куронь. По его биографии можно изучать нашу историю, как по учебнику. И такая книга — “ПНР для начинающих” — существует. Он написал ее вместе с Яцеком Жаковским. Это захватывающий текст, в котором нет ничего от официальности учебника, — он такой, как сам Яцек. Подобный же характер носит книга “Мой суп” — обо всем, что с ним приключилось на посту министра. А еще “Семилетка, или Кто украл Польшу?” — размышления по поводу первых семи лет свободной Польши.

Итоги

Раньше Яцеку Куроню часто случалось видеть кошмарные сны. Собственно, это всегда был один и тот же сон: “...мне надо бежать, но я не в состоянии оторвать ноги от земли. Когда я увидел этот сон впервые, то в нем от того, сумею ли я добежать, зависела жизнь моей матери. Я знал, что я должен ее спасти, но не мог бежать, ноги прирастали к земле. То же самое было с отцом и друзьями. Я был в ужасе, что не добегу и не спасу чью-то жизнь. Реже опасность грозила мне самому, почти всегда я должен был помочь и не мог. Этот мотив снился мне на протяжении многих лет и повторялся очень часто. Пожалуй, только последние лет пять у меня больше нет таких снов”.

Психологу ясно, что этот сон означает проявление заботы и ответственности за других и одновременно сомнение в том, удастся ли справиться с поставленными перед собой задачами.

Оценку этому дали другие. Яцек Куронь получил много наград и отличий. Он доктор honoris causa университета в Атланте, кавалер “Ордена Улыбки”, которым награждают дети, кавалер французского ордена Почетного легиона.

В 1998 г. президент Александр Квасневский вручил ему высшую награду Польши — орден Белого Орла.

Мацей, сын Яцека

Единственный сын Яцека и Гайки, Мацей не стал посвящать свою жизнь политике. Из родного дома он вынес убеждение, что быть порядочным человеком — это значит бороться с тоталитарной системой. В 1981 г. он оказался, пожалуй, одним из самых юных интернированных. После освобождения Мацей продолжил свою деятельность. Он мечтал работать учителем истории, но не питал иллюзий, что в ПНР хоть кто-то возьмет его на такую работу... Однако он открыл в себе иное призвание. Дома ему часто приходилось готовить для многочисленных гостей. Оказалось, что тут у него настоящий талант, который он дополнительно отшлифовал в американской школе поваров, и сегодня Мацей Куронь — знаменитый повар, владелец ресторана. Он участвует в многочисленных рекламных акциях, а его лицо теперь не менее популярно, чем лицо его знаменитого отца. К тому же Мацей — счастливый отец четверых детей и больше не собирается заниматься политикой.

Яцек Куронь (биографическая справка)

Родился 3 марта 1934 во Львове. Псевдонимы: Мацей Гайка, Эльжбета Гражина Боруцкая, ЭГБ.

Окончил исторический факультет Варшавского университета в 1957. В 1955 основал, а в 1955-1961 был комендантом кружка, а затем дружины вальтеровцев; в 1957-1964 работал в Главном штабе Союза польских харцеров, был аспирантом педагогического факультета Варшавского университета. В соавторстве с К.Модзелевским написал в 1965 “Открытое письмо к партии”, был арестован и приговорен к 3 годам тюрьмы, освобожден в 1967. Стал одним из инициаторов протеста студентов Варшавского университета в марте 1968, арестован, приговорен к трем с половиной лет тюрьмы, освобожден в 1971.

В 1975 — один из организаторов акции протеста против поправок к конституции ПНР, подписавший посвященное этому “письмо 59 ти”. В сентябре 1976 — один из основателей Комитета защиты рабочих (КОР), а в 1977 — КОС-КОР. Один из самых активных членов комитета, автор многочисленных текстов, в которых содержались проекты и разъяснения по поводу форм деятельности и целей демократической оппозиции. Много раз был задержан, в 1977 году провел в заключении три месяца. С 1977 работал в редакции независимого ежеквартального журнала “Критика”. С 1978 — член Товарищества научных курсов, в 1977-1978 гг. преподавал в “летучем университете”, в 1978 неоднократно подвергался жестоким нападениям “активистов” Социалистического союза польских студентов.

В июле-августе 1980 — один из организаторов системы информации о забастовках, с сентября 1980 — советник Межзаводского учредительного комитета НСПС “Солидарность” в Гданьске, а затем — Всепольской согласительной комиссии и Всепольской комиссии НСПС “Солидарность”. Один из авторов стратегии действий “Солидарности”.

Интернирован 13 декабря 1981, в 1982 арестован по обвинению в попытке свержения существующего строя, освобожден в 1984 по амнистии. Сотрудничал с подпольными структурами “Солидарности” и с подпольной прессой. В 1988 вошел в состав Гражданского комитета при председателе НСПС “Солидарность”, в 1989 принимал участие в переговорах “круглого стола”.

С 1989 — депутат Сейма, член депутатских фракций: “Гражданского парламентского клуба”, партии “Демократический союз”, партии “Уния свободы”. В 1989-1990 и в 1992-1993— министр труда и социальной политики. В 1991-1995 — заместитель председателя партии “Демократический союз”, затем — партии “Уния свободы”. Организатор и участник многих общественных акций (например, фонда “SOS”), которые призваны смягчать болезненные последствия экономических преобразований. В 1995 выдвигался кандидатом на пост президента Польской республики. Много лет возглавляет комиссию Сейма по делам нацменьшинств.

Награжден орденом Белого Орла (1998), французским орденом Почетного легиона, немецким Крестом заслуги, украинским орденом Ярослава Мудрого.

Подготовил Анджей Фришке