СОЧЕЛЬНИК И ПРАЗДНИК РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА В НАШЕМ ДОМЕ

Автор воспоминаний — дочь Ярослава Ивашкевича. Ей принадлежит книга «Разрозненные мемуары», а также кулинарные повествования «Беседы о еде» и «С моим отцом о еде». В очерке рассказывается о варшавской квартире Ивашкевичей и об их доме под Варшавой в дачной местности Подкова-Лесна, в усадьбе Стависко, где теперь находится музей писателя.

Первого Рождества в варшавской квартире я не помню. В нашей квартире на Гурношленской жили родители, дедушка и две бабушки, одна настоящая, другая, с маминой стороны, — не совсем. Ну и я, конечно.

Воспоминания о первых святках, проведенных в Варшаве, связаны с образом старого слуги Яна. О том времени до сих пор говорят: «Помнишь, Марыся, на первое твое Рождество загорелась елка и Ян помогал гасить. А на второе Рождество Ян, уже слегка в праздничном подпитии, поставил поднос со стеклянной посудой не на стол, а возле». В 1928 году мы впервые встречали Рождество в Подкове, в Стависко. Кажется, тогда дедушка подарил мне изящную куклу, которую я потом очень полюбила. Елка была «до потолка» и стояла в гостиной, где было холодно. Дед сидел перед камином. Он повесил на елку подарок для мамы: ластики, чтобы стирать машинопись, потому что мама свои всегда теряла и брала дедушкины. С этим было много смеха, потому что были и другие подарки, куда более роскошные. Не могу вспомнить, какое тогда приготовили угощенье, но наверняка был вареный судак, потому что встарь всегда так бывало. Кроме судака было еще много блюд. Но у нас никогда не придерживались традиционных семи или девяти. Всегда были чудесные сласти, разложенные на старинных синих тарелках: орехи — грецкие и другие, длинные, их называли американскими, инжир, финики, крупный изюм, пряники, шоколадки... Другие сладости развешивали на елке, к нашему отчаянию, слишком высоко, легко достать их мог только отец. Тетки, сестры отца и одна тетка из Львова, готовили себе кушанье, которого я не выносила, а именно — кутью, нечто из ячневой крупы или пшеницы, мака и меда. Они эту кутью обожали, старшая сестра отца Хелена говорила:

— Вот это я понимаю — кушанье на сочельник, не то что ваши коронярские лакомства.

Слово «коронярские» приобретало в ее устах особенно презрительный оттенок.

Кажется, сразу после смерти дедушки, в самом начале тридцатых годов, был сочельник, когда отец оказался за столом единственным мужчиной среди тринадцати женщин (жена, две дочери, три сестры, две бабушки да еще явно какие-то приблудные тетки).

Как-то раз — а может, это было уже во время оккупации — перед самым сочельником отец взял меня прогуляться перед домом. Было морозно, хоть и не слишком, шел снежок, и вот все, что я помню: мы возвращаемся по аллее к освещенному дому, и отец показывает мне звезды. Наверно, хотел меня занять перед рождественским ужином, когда все дети несносны. Ты одета в лучшее платье, до ужина еще далеко, в комнату, где накрыт стол, входить нельзя, потому что там уже лежат подарки... А вдруг подарков вовсе не будет... Всегда так пугали и нас, и наших детей. Получишь ли то, чего так хочется?.. Никогда больше в жизни уже ничего так не ждешь. Однажды мы с младшей сестрой, доведенные до отчаяния ожиданием — и уже празднично одетые, — налили воды в ванну и стали брызгаться. Боже, что было! Еще одна мелкая шалость — и впрямь не видать бы нам подарков. (Это напоминает мне историю с моим маленьким кузеном, который все Рождество пролежал с тяжелым воспалением легких, потому что выкупался в ванне вместе с плававшим там карпом).

Перескочу через несколько рождественских сочельников, которые не так памятны... Пожалуй, больше всего врезались в память «оккупационные» сочельники. Сочельники, когда трудно было достать традиционную рыбу, когда каждый раз, поздравляя, говорили: пусть это будут последние «такие» праздники. К нам приезжали Гожицы, Парандовские. Уже не помню, в каком году — наверно, в 1941 м — приехал Леон Шиллер; после обеда он сел, как бы невзначай, к роялю и стал, припевая, наигрывать колядки. Я затаилась возле него, потом отважилась и стала подпевать. Я тогда очень много пела, даже думала всерьез заняться вокалом. Господь уберег, ничего из этого не вышло...

Те сочельники времен оккупации были какие-то особенные, они запомнились ярче всего и очень надолго. Сколько людей тогда прошло через наш дом — он заменял им утраченное родное гнездо, становился настоящим вторым домом.

После войны мой старший сын сделал свои первые шаги возле зажженной елки. Когда моим детям говорили, что в этом году не будет елки и подарков, они — как и мы когда-то — свято верили в это.

Позднее, когда дети (мои и сестры) стали большими, не раз вставал вопрос — ставить ли елку. И каждый год была елка до потолка, игрушки отец покупал сам, а на рождественский ужин была рыба, капуста и мак, растертый с изюмом и топленым медом, а после ужина — семейный рождественский бридж, причем за игрой разрешалось путаться и болтать.

А вот несколько слов о самом празднике Рождества Христова, самом, пожалуй, любимом детском празднике. Он всегда ассоциируется у нас со снегом, катанием на санках и тому подобными удовольствиями.

Когда-то давно — в период языческой Польши — праздник этот, именуемый Годами, был праздником самой долгой ночи, которая неизбежно должна отступить перед приближающейся — не сразу, конечно — весной. В то же время это период, когда все полевые работы окончены, а новые еще не начались. Период отдыха. Праздник ожидания — что принесет новый, удлиняющийся день, праздник гаданий. Все гадания, связанные с Рождеством, имеют языческое происхождение, это остатки древнего аграрного праздника, который отмечался в тот период. Сено под скатертью, снопик в углу комнаты, остатки ужина, отданные домашним животным, убеждение, что животные умеют говорить, — свидетельства аграрных истоков праздника. Годы длились примерно с 21 декабря до Нового года. Весь этот период был временем ожидания нового года, нового урожая.

Христианство часто поглощало старые праздники и передавало им свои ритуалы, свои традиции. Потом невозможно было различить, что откуда, какая интерпретация какие имеет корни. Несомненно, от христианства идет обычай поститься в сочельник, как всегда перед великим праздником. Но непременные элементы праздничных кушаний, такие, как мак и мед, — это еще языческие символы плодородия, урожая, они повсеместны в период Годов, видоизменяясь в зависимости от района Польши. Однажды какой-то случайный рождественский гость сказал о кутье: «Этому блюду почти три тысячи лет!»

Я написала «случайный рождественский гость». Это связано еще с одной праздничной традицией. Гостей должно быть четное число, а кушаний — нечетное. Блюд должно быть семь, девять, тринадцать... В состав праздничной выпечки всегда входил мак — отсюда маковники, ну и мед, а стало быть — пряники, сдоба на меду. Но история пряника несколько сложней. Пряники не сразу приняли нынешние размеры и облик, поначалу не было таких украшений, переливающейся цветной и шоколадной глазури, слоев повидла. Это позднейшие выдумки. В прежние времена пряник был невзрачным печеньицем, сухим и твердым, и делался просто из ржаной муки, замешанной на меду, разведенном водой. Видимо, произошел он от подовой лепешки, выпечки, которую можно долго хранить в сухом виде.

А держали его в так называемой домашней аптечке. В этой аптечке обретались также разные наливки и водочки — а к напиткам и пряники подавали. Позднее их стали подавать к венгерским винам, в качестве «прикусок», как теперь подают соленые орешки или сухой картофель фри. В Средневековье появилась мода на коренья, на вкус пряностей, их стали добавлять во всё, в том числе и в медовые пряники. Тогда-то печеньица и изменили название: из «медовиков» стали «пряниками» (от старинного слова «пряный», то есть перченый).

Но они все еще не были похожи на те лакированные прянички, что привычны нам сегодня. В счетах Сигизмунда III мы можем обнаружить запись: плата за сладкие нюрнбергские пряники. Были они, говорят, красивого золотистого цвета, и, как видно, король был к ним неравнодушен...

Начиная с XVII века в царстве польских пряников безраздельно господствует торунский пряник. Отсюда присловье, гласящее, что в Польше лучше всего — «гданьская водка, торунский пряник, краковская панна и варшавский башмак».

Торунские пряники и в давние времена были крупнее домашних и гораздо затейливей по форме. Видимо, уже тогда их делали как «на экспорт», так и «для внутреннего рынка».

В старинных поваренных книгах название «пряники» часто относится к сухой выпечке, которая может долго храниться. Рядом нередко фигурирует слово «монастырские». Собственно, в основном пряники делятся на торунские и монастырские. У этих двух больших видов есть разновидности: шоколадные, деревенские (из ржаной муки), мазовецкие и т.п. Все они делаются сходным образом: муку разводят на теплом меду, добавляют всевозможные пряности, часто — стопку спирта. Приветствуется также апельсиновая и лимонная кожура.

Вот, к примеру, рецепт 1881 года — «торунский пряник по-домашнему»: «В десятую часть кварты растапливаемого меда понемногу вливать большую чашку спирта, то и дело перемешивая, чтоб не загорелось. Всыпать горсточку лаванды [!], ложечку сушеного имбиря, полстакана отваренной и порезанной апельсиновой кожуры, столько же лимонной, немного аниса, хорошенько перемешать и влить в пять кварт ржаной муки грубого помола, прожаренной в горячей кастрюле, крепко взбить лопаткой, а когда остынет, месить руками несколько часов. Потом разлить в формы, смочив руки в пиве с топленым медом, смазать сверху пивом, обложить цукатами и миндалем, а когда слегка поднимется — ставить в печь, протопленную для выпечки хлеба».

Что касается моих воспоминаний о пряниках, то больше всего запомнились мне довоенные прянички, покупавшиеся только на Рождество, — назывались они не то «булыжники», не то как-то вроде того, поверхность у них была вся в бугорках, как булыжная мостовая. А еще — маленькие круглые прянички, совершенно ровные, гладкие, политые сверху розовой или зеленой (говорили, будто из фисташек) глазурью. А потом пряники из моркови и искусственного меда — их у нас часто пекли в период оккупации, по рецепту какой-то экономной хозяйки времен первой мировой войны. Все праздники справляли мы с таким пряником, который для красоты был прослоен вареньем.