ПРОЩАНИЕ С ПОЭТОМ

Не могу осознать случившееся.

Умер Чеслав Милош.

Мир осиротел. Это не пустая фраза.

Милош всегда был польским поэтом, но он был и остается поэтом не только для Польши. Милош — поэт для всего мира.

Впервые я прочитал стихи Чеслава Милоша в 1985 г. в московской Библиотеке иностранной литературы. Тогда я не мог даже помыслить, что спустя годы буду одарен необыкновенно теплыми дружескими отношениями и (страшно сказать) совместной работой с великим поэтом.

Непостижимая благосклонность судьбы: 20 июля 2000 г. мне довелось впервые переступить порог квартиры поэта на тихой улочке Богуславского в Кракове. Место это вскоре стало для меня центром мира и мироздания. В общении Милош оказался обаятельным, ироничным, всем интересующимся человеком и ни тогда, ни позднее не давал почувствовать дистанцию, все же разделявшую нас, великого поэта и физика, преподающего теоретическую механику в далеком Новосибирске, хотя и влюбленного издавна в польский язык и литературу.

Несколько месяцев спустя, получив свежеизданный в Кракове том стихотворений Милоша «Это», поразивший меня необыкновенной глубиной мысли, сосредоточенной на самых важных вопросах бытия, я стал переводить стихи для себя, сочтя это лучшим способом для внимательного чтения поэзии на иностранном языке и желая поделиться этим богатством с другими. Во время следующего визита в 2001 г. я прочитал свои переводы пану Чеславу. Они ему понравились, и с его легкой руки появилась первая публикация этих переводов в «Новой Польше». Но я и предположить не мог, что через год с небольшим удостоюсь высокой чести оказаться под одной с ним обложкой в многоязычном издании поэмы «Орфей и Эвридика», а еще год спустя в Москве выйдет в двуязычном издании одобренный поэтом полный перевод его сборника «Это».

Наше сотрудничество обычно выглядело так: сперва я отправлял свои переводы по электронной почте, Милош читал их, делал замечания, которые я старался учесть, затем во время очередного визита в Краков читал эти переводы поэту. Эти минуты, часы, проведенные в беседах с ним, были истинным счастьем, а высшей наградой бывал громкий радостный смех, которым Милош встречал особо понравившиеся ему переводы. В нем до конца оставалось что-то детское. Вспоминаю, с каким живым интересом Милош воспринял мой рассказ о том, как я переводил «Теологический трактат» во время командировки на дальний Север, в Якутск, где температура «за бортом» не поднималась выше - 45 градусов.

Как внимательно умел слушать пан Чеслав! Вспоминаю стихотворение «В городе», концовка которого звучит так:

Gdyby tak było naprawdę. Ale wywiało mnie

Za morza i oceany. Żegnaj, utracony losie.

Żegnaj, miasto mego bólu. Żegnajcie, żegnajcie.

В моем переводе было:

Если б так было и впрямь. Но унесло меня

За моря-океаны. Прощай, утраченная судьба.

Прощай, город боли моей. Прощайте, прощайте.

В этом месте пан Чеслав спросил: «А зачем вы здесь использовали инверсию “боли моей”? У меня ведь и без того звучит достаточно патетически». И потребовал изменить на менее гладко звучащее по-русски «город моей боли». Таких моментов было множество, когда поэт требовал сохранять смысл, иногда даже ценой нарушения стилистической гладкости перевода, неточной рифмы или вообще ее отсутствия. Это было для него принципиально важно.

Мы говорили по-польски, иногда по-русски, на языке, который Милош прекрасно знал и любил. Именно звучание его стихов на русском так нравилось поэту, что он отметил это и в дарственной надписи на томе «То — Это»: «Анатолию Ройтману — чьи переводы я слушаю, сожалея, что не пишу по-русски». Он любил слушать, как звучат его стихи на русском, и всегда радовался этому.

Судьба предоставила мне еще одну невероятную возможность порадовать поэта таким чтением. Несколько дней тому назад в телефонном разговоре с невесткой Милоша Иоанной я упомянул, что на этот раз привез в Краков переводы некоторых стихотворений из поэмы «Мир».

Наутро звонок от Иоанны: «Чеслав хочет, чтобы ты пришел к нему».

Через час я — на улице Богуславского. Пан Чеслав чувствовал себя лучше, чем во время моего прихода к нему несколькими неделями раньше. Я спросил, хочет ли он послушать стихи из поэмы «Мир». Получив согласие, прочитал несколько стихотворений. Поэт слушал, улыбаясь. Я подумал, что на громкий смех ему уже не хватает сил. Было это за три дня до его кончины, 11 августа 2004 года.

Мне трудно смириться с мыслью, что это было прощание. И что эти мои пробы перевода замечательной поэмы, которую сам поэт считал своим высшим достижением, были последними поэтическими строчками, которые он слышал на этой земле. Но, может быть, хорошо и глубоко символично, что это были именно эти стихи.

Мировая культура понесла невосполнимую утрату — ушел из жизни крупнейший поэт современности. Я же, сознавая это и прощаясь сегодня с «мастером побежденного отчаяния», скорблю об утрате очень близкого мне человека.