ПРОЧТЕНИЕ ВОЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Книга Виктории Тихомировой посвящена польской прозе о II Мировой войне в новом контексте, созданном общественными и культурными переменами 1989-2000 годов. Речь идет о своего рода реинтерпретации военной литературы, уже не подвергающейся, как некогда, давлению цензуры, в обстоятельствах, позволяющих рассматривать вместе произведения писателей, творивших в Польше и в эмиграции. Совершенно очевидно, что в читательском пространстве ПНР литература, посвященная военному опыту, охватывала почти исключительно историю немецкой оккупации, комплекс же переживаний в зоне оккупации советской был из нее исключен. Особенно это касалось целой плеяды «лагерных» произведений, таких, как «Иной мир» Густава Герлинга-Грудзинского, «На бесчеловечной земле» и «Старобельские воспоминания» Юзефа Чапского, «Дорога в никуда» и «Не надо говорить вслух» Юзефа Мацкевича, «Казахстанские ночи» Херминии Наглер, «Титус, теперь соловьи» Мариана Чухновского, «В доме рабства» Беаты Обертынской (кстати говоря, написавшей превосходные стихи об Урале) или — остановимся на этом примере — «Засыплет все, заметет» Влодзимежа Одоевского. В польской неэмигрантской литературе II Мировая война была почти полностью сведена к описанию опыта нацизма. Преступления второго тоталитаризма рассматривались как своего рода табу. Этот факт был широко известен. Можно сказать, что попытка ампутировать у поляков память не только не удалась, но и до сих пор, как бы ни старались ее затушевать виновники, затрудняет взаимные контакты поляков и россиян.

Тихомирова справедливо обращает внимание на то значение, которое имел для дальнейшего развития польской литературы (в том числе военной) факт слияния после 1989 года обоих течений, базирующихся на историческом опыте того периода. После публикации написанной в эмиграции лагерной литературы появился целый ряд новых произведений, таких как романы Чтибора-Пётровского или Петра Беднарского. Вообще глава, посвященная этой прозе, заслуживает особого внимания, и мне немного жаль, что автор не попытался проанализировать отдельные произведения, написанные уже после обретения Польшей независимости — разумеется, соблюдая необходимые пропорции. Это освобождение от страха перед «запретной» темой (первым произведением из этого цикла был напечатанный в самиздате «Великий страх» Юлиана Стрыйковского) стало любопытным показателем перемен, происходящих в польском историческом мышлении. Думаю, что внимательно читая «Ненасытные вещи» Чтибора-Петровского (в том числе и ради формальных поисков автора), можно заметить усилия, направленные на поиски языка, позволяющего передать специфику этого опыта. Жаль также, что в приведенной автором плеяде книг, описывающих столкновение с советским режимом, не нашлось места для «Империи» Рышарда Капустинского, которая, строго говоря, не относится к категории «лагерной литературы», но описывает своеобразие явления, которое коммунистическая пропаганда именовала «нашим лагерем».

О значении, которое Тихомирова придает этой теме, свидетельствует тот факт, что лагерную прозу она выделила как отдельный подраздел военной литературы, — хотя, кажется, логично было бы включить ее в подраздел «Война и национальные судьбы», в котором важное место занимает описание литературы, посвященной Катастрофе. В самом деле, в новейшей польской литературе эта тема занимает отдельное место. Произведения, описывающие опыт Катастрофы после 1989 года (хотя о ней писали и раньше — например, Ханна Краль в «Квартирантке» и Ярослав Марек Рымкевич в романе «Умшлагплац»), пытаются прорвать психологическую блокаду в стремлении говорить о ней и в то же время очистить язык от навязанных ему в прошлом стереотипов. В качестве примеров достаточно привести сборник рассказов Михала Гловинского «Черные сезоны» или замечательный сборник эссе Петра Матывецкого «Межевой столб».

Третья из выделенных Тихомировой тем, которые доминируют в литературе, посвященной войне и ее последствиям — это вопрос утраты восточных земель Второй Речи Посполитой, называемых в Польше «кресами». Это тоже одна из тем табу в литературе ПНР. Иногда она появлялась (как в романах Конвицкого), но при этом в ней всегда преобладали недосказанность и умолчания. Придуманный послевоенной пропагандой термин, определяющий людей, вынужденных покинуть веками принадлежавшие им «малые родины» на востоке Польши, как «репатриантов», т.е. «возвращающихся на родину», был несомненным языковым подлогом. Писателям, жившим в ПНР, он не давал возможности описать одно из самых болезненных переживаний миллионов поляков, переселенных на культурно и цивилизационно чуждые им западные и северные земли.

Боль от утраты этих восточных земель стала для поляков своеобразной «фантомной болью» (впрочем, эта проблема появляется и в послевоенной немецкой литературе — взять хотя бы данцигский цикл Гюнтера Грасса), особенно мучительной оттого, что выражать ее было запрещено. Поэтому ничего удивительного, что после 1989 г. интерес к этой проблематике — как в самой литературе, так и в литературоведении — вспыхнул с удвоенной силой, одним из выражений которой стало присуждение премии Чеслава Милоша книге Александра Юревича «Лида». В этом подразделе Тихомирова занялась скорее научными работами и эссе, посвященными роли «кресов», нежели самой литературой. Жаль — ведь целый ряд книг этого течения, написанных как до переломного 1989 года (главным образом в эмиграции, как «Долина Иссы» Милоша, экранизированная после 1989 года Тадеушем Конвицким, или творчество упоминаемого автором Юзефа Мацкевича), так и после него, сыграло довольно значительную роль в восприятии литературы. Так было, к примеру, с романом Тересы Любкевич-Урбанович «Божья подкладка», по мотивам которого снят популярный телесериал Изабеллы Цивинской. Я обращаю внимание на экранизацию прозы, посвященной «кресам», ибо она свидетельствует о значении и популярности этого тематического течения.

Наконец — что с польской точки зрения заслуживает особого внимания — Тихомирова анализирует целый ряд книг, посвященных судьбам немцев в послевоенной Польше. Вопрос этот особенно важен потому, что после Ялты значительное число поляков оказалось на территориях, которые в обиходном языке получили название «оставшихся от немцев» («понемецких»). Можно сказать, что литература, избравшая эту проблематику, занялась не только судьбами самих немцев, но и вопросом «освоения» поляками того, что от них осталось: так обстоит дело в произведениях Павла Хюлле, Стефана Хвина, Артура Д. Лисковацкого или Анджея Завады. Быть может, именно литературные произведения, которые открыты к былым врагам и тем самым взваливают на себя тяжесть сопереживания, ведут к отказу от стереотипов и враждебности (это касается и «кресовой» литературы). Они сильнее всего подтверждают тезис Тихомировой о том, что литература, посвященная войне и ее последствиям, продемонстрировала огромное богатство эстетических возможностей и взялась за темы, имеющие первостепенное значение для гражданского самопознания.

В этом контексте особое значение приобретает концепция обучения послевоенной литературе — особенно той, которая затрагивала военную проблематику. После 1989 года открытость к наследию эмигрантской литературы, отказ от пропагандистской интерпретации исторического процесса и, наконец, появление новых стилей повествования (хотя бы в таких произведениях, как «Умшлагплац» Рымкевича, «Черные сезоны» Гловинского или «Ненасытные вещи» Чтибора-Петровского; похоже, что в изменениях, наметившихся в искусстве повествования, эти книги играют такую же существенную роль, как когда-то «Дневник Варшавского восстания» Мирона Бялошевского) привели к отказу от прежних, идеологически сформированных учебных программ. Освобождение этих программ от корсета идеологического принуждения привлекло внимание автора в двух следующих главах ее труда.

Книгу Тихомировой завершает глава, посвященная успеху польских «военных» книг в Польше и за рубежом. Действительно, многие из этих произведений (хотя бы «Пианист» Шпильмана, экранизированный Полянским) были переведены на многие языки мира — прежде всего на немецкий. Это касается в первую очередь литературы, созданной после 1989 года. Существенным изменением в восприятии польской военной литературы (особенно старых произведений эмигрантов), стало ее распространение на территории бывшего «соцлагеря», особенно в России. Разумеется, здесь на первый план выходят книги, посвященные лагерному опыту. Однако — что представляется важным импульсом в нашем культурном диалоге — в довольно быстром темпе издаются и переводы более молодых авторов, таких как Хюлле или Хвин.

Конечно, труд Виктории Тихомировой заслуживает более тщательного, подробного анализа. Я отметил лишь те вопросы, которые показались мне особенно интересными. Ее книга — это компетентное, хотя по-прежнему слишком краткое исследование интересной темы. Интересной тем более, что, как это видно с российской перспективы, независимо от течения времени военная проблематика продолжает оставаться одной из главных тем, формирующих самосознание польской культуры.

В. Я. Тихомирова. «Польская проза о Второй мировой войне в социокультурном контексте 1989-2000». М.,2004.