Большой прилив

Перевод Ирины Адельгейм


Черепашья медсестра
Над портом громоздится город.
Приморские города южной Европы порой похожи друг на друга, а воплощение их солнечного, стилизованного воображением облика — полотно четырнадцатого века, хранящееся в Национальной Пинакотеке в Сиене, «Город у моря» Амброджио Лоренцетти.
Город Лампедуза ничем не напоминает эту идеальную картину. «Пригороды Бейрута» — назовет его спустя несколько часов в разговоре со мной Антонино Таранто, директор исторического архива. Углубляясь в переулки, рано или поздно попадаешь на виа Рома, главную улицу, соединяющую городской парк с площадью, вернее террасой, выходящей на порт.
Вид с террасы — на порт, на причал Фавароло и на море, по которому приплывают беженцы, — гармоничен. Небо на этом пейзаже — в согласии с морем, структура порта выглядит продуманной, гостеприимной.
Пирсы по-матерински простирают руки к Африке.
Выйдя из поликлиники, я за несколько минут добираюсь до виа Рома и еще за несколько прохожу ее до конца. По пути из парка к улице, которая с террасы круто спускается к морю, я миную бары, церкви, рестораны, невысокие домики, старый мотоцикл с надписью «Моби Дик», киоск, сувенирные лавочки, полицейский участок. И этот необыкновенный дом с самым необыкновенным жителем острова. Мысленно я называю его «Джузеппе Томази», хотя автор «Леопарда» в Лампедузе никогда не бывал.
Между столиками ресторанов и баров греются крупные собаки. Они отличаются друг от друга формой головы, окрасом и длиной шерсти, но не размером — все огромные. Такое ощущение, что у них общие предки. Что все они происходят от какого-то великанского пра-пса, праотца-гиганта. Они ложатся у ног посетителей, едят то, что им кидают. Никто их не гонит, никто их не боится. Разве что иностранцы.

*


Больница для черепах располагается в порту, в дальнем конце, рядом с песчаным проходом, который ведет к ограде аэродрома и воротам с надписью ДВЕРИ ЕВРОПЫ, обращенной к морю. Это инсталляция знаменитого Миммо Паладино, посвященная тысячам беженцев из Африки, утонувшим в Средиземном море. С течением времени меня, кажется, все меньше будет смущать ассоциация, которую вызывает эта надпись с другой — ARBEIT MACHT FREI.

Я иду по набережной. Прохожу мимо маленьких катеров, яхт, скромных лодок напрокат. Добравшись до цели, обнаруживаю, что больница еще закрыта — обеденный перерыв. Сажусь на скамейку, листаю «Краткую историю Лампедузы» Антонино Таранто. Читаю рассказ кавалера мальтийского ордена Алонсо де Контрераса, начала XVII века: «Лампедуза настолько богата черепахами, что мы загружаем полностью каждый корабль. Еще там множество кроликов».
Остров черепах, кроликов и собак.

В больнице хлопочет женщина, энергично, не обращая на меня внимания. Я наблюдаю за ней сквозь стеклянную стену. Она что-то проверяет, переливает, наклоняет, переставляет. За полчаса до конца обеденного перерыва выходит, здоровается с доброжелательной и деловой улыбкой человека, у которого есть всего тридцать минут, не больше.
— Даниэла Фрегги, я черепашья медсестра… Заходи, скоро ты увидишь моих помощников, а пока познакомься с животными.
Мы обходим бассейны, в которых плавают, а точнее «висят» на поверхности воды Caretta caretta. Из-за того, что стенки бассейна вертикальные, черепахам приходится неестественно вытягивать вверх головы. Я говорю Даниэле, что так смотрит на луну человек, упавший в колодец.
Хозяйка больницы смеется и, не успеваю я задать первый вопрос, принимается рассказывать.
— Сейчас у нас тут двадцать одна черепаха. Вес взрослой — несколько десятков килограммов, но есть еще трое первоклассников и один подросток… Прости, что я их так называю — сказываются двадцать пять лет преподавания в гимназии.
Идею ухаживать за черепахами Даниэле подал ее профессор из Римского университета — он приезжал на остров, потому что здесь удобнее всего наблюдать за черепахами и метить их во время гнездования. Caretta caretta по-прежнему откладывают яйца на Лампедузе. Последний раз — в июне прошлого года, на пляже Острова кроликов, прекраснейшем на свете.
— Цель больницы, — говорит Даниэла, — очевидна: спасать черепах, изучать их миграцию. Защищать. От кого? От людей, от рыбаков, которые одновременно являются их естественными союзниками. Когда-то жители Лампедузы массово ловили рыбу-меч. Теперь меньше. Стараются зарабатывать туризмом. Кое-кто еще ловит, но большей частью это уже туристы. А с рыбой-меч черепахам приходится разбираться самим.
Вот, смотри, это операционная, а здесь рентгеновские снимки.
На снимках, словно в педиатрическом отделении, где из детских животиков достают металлические шарики, я вижу расплывчатые контуры внутренностей и четкие — инородных тел.
— Эти крючки мы извлекли сегодня утром, — объясняет медсестра. — Один из легких, другой из горла, третий из глаза. Если нужно прооперировать черепаху, я звоню профессору Дибелло из Университета Бари, иногда это случается даже каждый день. Мы покупаем ему билет, он садится в самолет, прилетает и оперирует. Бесплатно. Операция занимает полчаса, не больше. Заодно мы извлекаем из желудка черепахи всякую гадость, берем анализы. Если нужно, лечим, прикрепляем к ластам табличку с информацией, ждем, пока животное окрепнет, и выпускаем.
Я спрашиваю, что за «гадость» она имеет в виду.
Даниэла показывает два больших мешка, наполненных какой-то массой.
— Пластик. Твердый и мягкий. Бутылки, пакеты. Утром мы вынесли один мешок с мусором, через три часа второй. До конца дня наберется третий. Черепахи принимают пластик за пищу, за медуз, это очень плохо кончается.
На стене над мешками надпись: ОПАСНОСТЬ ПРЕДСТАВЛЯЕТ ВСЕ, ЧТО ТЫ БРОСАЕШЬ В МОРЕ.
— А вот мои волонтеры, — Даниэла здоровается с группой молодежи, чуть больше десятка человек. — Лаура, Кьяра, Марко… А с Эвой тебе придется разговаривать по-английски, она финка.
Через полчаса появится еще одна группа практикантов.
— Они приезжают с Сицилии, из Италии, со всей Европы. С Лампедузы у меня только один помощник, только в этом году. Мануэль, мой ученик из гимназии. Условие — волонтеру должно быть больше восемнадцати лет. Нет, на Лампедузе никто нам не помогает… Госпожа бургомистр? Да что ты! У нее есть более важные дела. Она сюда даже не заглянула ни разу… Священник? Ни за что! Папа римский сам по себе, а он — сам по себе. Сомневаюсь, что он читал «Хвалу тебе», экологическую энциклику папы Франциска.
Знаешь, что мне сказал священник из Линозы? Это было, когда умирал мой старый пес. Я его в конце жизни баловала, как только могла. Однажды взяла на руки, потому что сам он уже не мог ходить, и пошла к мяснику. Встала в очередь и разговаривала с ним так, как разговаривают с членом семьи. «Чего тебе хочется? Хочешь попробовать что-нибудь, чего ты никогда не ел, но чего тебе всегда хотелось?» Наконец решила купить ему куриную грудку. Перед нами стоял этот священник, он слышал разговор. В какой-то момент он обернулся и сказал: «Знаешь, я из тех, кто кормит людей». А я ему в ответ: «А я — из тех, кто кормит голодных».

*


Воспользовавшись случаем, я спрашиваю про собак. Рассказываю о великанах на виа Рома и о картине, которую увидел два года назад, когда беженцы еще свободно ходили по Лампедузе, и которую не могу забыть. Стаи собак и людей на фоне высохшего, скудного пейзажа острова, издалека почти неотличимые друг от друга. Одни шли в сторону порта, другие — в сторону города. И еще несколько — вглубь острова. Самое высокое место здесь — сто тридцать три метра над уровнем моря, деревьев почти нет. С террасы или с холма виден весь остров.
— Во время охотничьего сезона, — прерывает меня Даниэла, — тут стреляют по всему, что движется. Любимый спорт обитателей Лампедузы. Из шести тысяч жителей острова охотятся шестьсот. Палят по птицам, которые летят в Африку, а потом из Африки, по кроликам, по зайцам. Каждый жаждет иметь собаку, желательно породистую. То же самое — приезжие. Покупают, потом бросают, и собаки живут на подножном корме.

Я рассказываю, что по дороге к святилищу ко мне подбежала стая, девять собак. Ростом мне по грудь, могли бы, наверное, растерзать в мгновение ока. Я оглядывался в надежде, что кто-нибудь проедет мимо, но тщетно. Охотничий сезон уже закончился. Я шел вперед, стараясь не показывать, что боюсь, но ведь страх, даже если его скрываешь, обладает запахом — сильным и возбуждающим аппетит. Вдруг одна из собак начала лизать мне руку. Потом вторая, третья. Они лизали мне ладони еще пару мгновений, потом побежали к морю.
— Они добрые, — отзывается Даниэла. — Ни разу не слышала, чтобы они на кого-нибудь напали. Люди иногда просто оставляют собак на острове, иногда подбрасывают мне. Но я не могу ими заниматься, хотя очень хотела бы заботиться обо всех животных. В школе я зарабатываю тысячу триста евро, за работу в больнице для черепах не получаю ничего. Более того, доплачиваю из собственного кармана, если нужно купить лекарства. Так что никого, кроме черепах, уже не потяну.

*


— Легче, — черепашья медсестра возвращается к своей любимой теме, — спасти черепаху, которая проглотила крючок или попалась на него, чем ту, что запуталась в сетях. Крючок, как я уже говорила, можно вытащить за полчаса, а из сети черепахи выбираются с трудом, часто тонут. Я разговариваю с рыбаками, объясняю, что они должны приносить мне всех черепах, которых в состоянии поднять. Не только тех, которые явно больны или покалечены. Нужно ловить всех черепах, потому что у многих в желудке — та гадость, которую люди бросают в воду. Но сам понимаешь, охота рыбакам с этим возиться…
Входит очередная группа волонтеров. Даниэла руководит ими, как доктор Пьетро — персоналом больницы. Глаза на затылке, а инструкции звучат, словно армейские приказы. Даниэла замечает, если кто-то наливает воду не из ближайшего крана и зря теряет время. Если кто-то забыл закрыть калитку — потом приходится ругаться с посетителями.
Пока Даниэла разговаривает с молодежью, я разглядываю стоящий на постаменте скелет черепахи. Он похож на черепашьего ангела — летящего, улыбающегося.
Когда Даниэла возвращается, я рассказываю ей о двух вещах, которые удивили меня на Лампедузе: уродливой архитектуре и отсутствии зелени.
— Нужно помнить, — объясняет она, — что остров, не считая доисторических и древних времен, был заселен лишь в 1843 году, Бурбонами. Поэтому отсутствует более старая архитектура, людям не на что было ориентироваться. Первый сознательный урбанистический проект — семь зданий, построенных в середине XIX века. Вторая проблема — культура первых поселенцев. Многие из них ехали сюда только затем, чтобы избежать тюремного заключения на материке. Взамен за свободу они должны были корчевать и вырубать на острове леса. Изначально здесь было много зелени. Лампедуза представляла собой один сплошной лес. Вот тогда и истребили всю растительность, хотя позаботиться о ней было нетрудно, мы ведь живем возле воды. Достаточно углубиться в землю на десять метров, чтобы добраться до источника. На Линозе, в нескольких десятках метров отсюда, все совсем иначе. Там совсем нет родниковой воды, жителей чуть больше двухсот человек, но все дома утопают в зелени. Все разноцветные, веселые. А у нас тут пустынно и серо. Я думаю, это результат эгоизма, которым отличаются жители Лампедузы. Каждый заботится только о своей собственности. О своем жилище. И плевать хотел, вписывается ли его дом в пейзаж, сочетается ли с окружающей природой. Важно только то, что находится внутри. Удастся ли выгородить достаточно помещений, чтобы жить в достатке. Потому что чем больше комнат, тем больше их можно сдать, и тем больше заработать. Внутри стоит роскошная мебель, стереосистемы, а как дома выглядят снаружи, для жителей острова обычно не имеет значения. Да еще эта привычка все выкидывать на улицу… Все, то есть мусор. То, что вне их жилища, они считают ничейной территорией. В том, что морские черепахи глотают пластик, виноваты не только туристы.

*


— Иммигранты?.. Вот, смотри, что у меня вышло с иммигрантами.
Даниэла показывает мне фотографию, на ней люди в спортивных костюмах среди разбитых витрин, перевернутых столов.
— В 2011 году, когда в Тунисе произошла революция, их приплыло несколько тысяч. Больше, чем было жителей на острове. Тогда подожгли бензоколонку и Центр идентификации и экстрадиции. Начались конфликты с местными. Однажды я застала беженцев у себя в больнице… Нет, они не вломились. Их пустила сюда полиция — не знала, что с ними делать. Они спали среди черепах, портили оборудование и мебель. Не специально. Им было тесно, поэтому они переставляли аппараты, переворачивали мониторы. Постепенно нам удалось достичь с гостями status quo. Когда я уходила в школу, они следили за порядком в больнице. Нет, я на них не в обиде. Я в обиде на наши власти, которые меня не предупредили. Я бы позаботилась об оборудовании, компьютерах. А так пришлось четыре дня все убирать и ремонтировать.


Священник
Я посылаю эсэмэску госпоже бургомистру и выключаю в телефоне звук, потому что вхожу в церковь. Спрашиваю, где священник. Мне говорят, что служба через полчаса и лучше всего прийти перед самым началом. Нужно будет громко постучать в дверь справа, на уровне трансепта.
Я возвращаюсь через двадцать минут.
Стучу раз, другой, третий.
За минуту до начала службы мне открывает священник в литургическом облачении. Ему лет сорок.
— Дон Миммо, — представляется он и подает руку.
Объясняю, кто я такой. Дон Миммо просит прийти после службы, через полчаса. Он сам меня позовет.
На площади перед церковью я глажу собак. Вхожу в храм за три минуты до благословения, смотрю на три сине-белых витража, но разобраться, что на них изображено, не успеваю.
Дон Миммо кивает мне. Исчезает в ризнице. Возвращается уже без ризы, в рубашке с колораткой.
Мы устраиваемся в катехитическом зале.

*


Священник говорит, что служение на Лампедузе имеет свою специфику. Потому что это, вроде, итальянцы, однако до Сицилии, где он сам родился, отсюда сто двадцать миль. Африка ближе.
— Двадцать квадратных километров суши. Уединенное место, где до 1969 года не было аэродрома. Шесть тысяч четыреста жителей, из которых около четырехсот — представители сил правопорядка и армии. В жизнь шести тысяч местных ворвалось несколько сотен тысяч чужеземцев.
Я спрашиваю, что он говорит жителям острова, у берегов которого умирают беженцы. Что он пытается донести до их сознания.
— Я говорю, что происходящее сегодня предоставляет им удивительный шанс. Во время следующей проповеди я скажу им, что ко мне приходил поляк, поговорить. И что если бы я сказал ему правду — что у меня нет времени, потому что назначена встреча — то поляк пошел бы к кому-нибудь другому. А я бы остался без этой встречи. Я бы не узнал, что потерял. А потерял бы я понимание, что от меня как от священника ждут, чтобы я что-то сказал людям в этой трудной ситуации. Может, без вас… Простите, давайте на «ты». Может, без тебя я бы об этом забыл?
Что еще?.. Я снова повторю им то, что говорю ежедневно: что эти люди из Африки пришли рассказать нам, как они нас видят, кто мы для них. И затем, чтобы мы испытали себя: сумеем ли проявить то милосердие, которого они от нас ждут, сумеем ли повести себя достойно.
Если миллионы людей бегут из Африки в Европу, значит, они хотят сказать нам, что мы в их глазах — богатые и счастливые. Иначе их бы здесь не было. Иначе они бы не бежали к нам от нищеты. Они говорят, что, с их точки зрения, мы живем солидарно и мирно. Иначе они не бежали бы к нам от войны.
И когда они задают нам свой вопрос — без слов, самим своим появлением в наших домах — мы теряемся. Потому что мы привыкли думать, что нам мало платят, что нас недооценивают, игнорируют, что мы слишком много работаем и подвергаемся насилию.
И вот, чтобы встретиться с этими людьми, мы должны, прежде чем ответим себе на их вопрос, ответить на другой. На тот, который задал Иисусу святой Иоанн Креститель: «Ты ли Тот, Которому должно придти, или другого ожидать нам?»

Я не прерываю священника, потому что представляю себе, что это проповедь. Представляю себе, что эта проповедь звучит в моей стране. Вспоминаю, как умел когда-то идти за словами священника. Не спорить с ним, а слушать. И не ждать, когда он закончит.
Не мечтать, чтобы он закончил побыстрее.

— … я говорю прихожанам, что самая главная причина жизненной стагнации — то, что мы ждем какого-то нужного, подходящего момента для истины и мужества. Твердим себе: «другого ожидать нам». Каждый момент — тот самый, другого может не случиться. Этот момент — единственный: то, что миллионы беженцев видят в Европе, в том числе в Лампедузе, край благоденствия, мира и свободы. И в этот момент ты должен оправдать это их представление о тебе.
Такой момент, скажу я прихожанам, — еще и упражнение для развития памяти. Итальянцам неплохо бы вспомнить, что они также — нация эмигрантов. У меня самого больше родственников в Канаде, чем на Сицилии, и друзей больше в Германии, чем в Италии.
Я скажу, как говорю все время, что это прекрасная возможность задуматься над тем, что такое Европа. Потому что для беженцев мы европейцы, хотя думаем о себе как об итальянцах или поляках. Мы до сих пор не осмыслили достаточно серьезно, что такое общая европейская идентичность. И самое время об этом задуматься. Беженцы из Африки мечтают о Европе — о чем именно? Давайте наконец сформулируем, что же нас объединяет — поляков и итальянцев? Мы — народ эмигрантов, и вы — народ эмигрантов. Я помню, как поляки искали счастья за пределами своей родины. Может ли этот общий опыт помочь нам обрести общую идентичность?
Еще я говорю им: какое счастье, что беженцы оказались именно здесь, что мы их встречаем, видим. Потому что, думая о незнакомце, мы рискуем совершить ужасный грех. Грех расизма. Думая о чужаках, у которых другой цвет кожи, другая религия и обычаи, которые к нашим проблемам добавляют свои, да еще нарушают наш покой, легко проникнуться неприязнью. А когда ты видишь, как тонет мать с ребенком на руках, в тебе не остается расизма. Ты сам оказываешься на их месте. Сочувствуешь или чувствуешь так же, как они. Спасаешь их, словно собственную семью.

У меня нет ни желания, ни смелости, ни причин прерывать проповедь. Прерывает ее кто-то другой — открывает за моей спиной дверь и заглядывает внутрь. Я чувствую, что разговор подходит к концу, и задаю вопрос, который не могу не задать. Который не задал доктору Бартоло: что чувствует священник, когда рядом укладывают тела — одно за другим?
— Третьего октября, — отвечает дон Миммо, глядя мне прямо в глаза, — я еще не служил тут. Священником был отец Стефано. Но вскоре мне предстояло принять епархию, поэтому я приехал, чтобы подготовиться. Седьмого октября я был на аэродроме, в ангаре, где установили триста шестьдесят шесть гробов. Скажу тебе откровенно: мне не удалось тогда помолиться. Я не сумел произнести ни одного слова молитвы. Это случилось со мной второй раз в жизни. Первый раз — в Освенциме, когда я стоял на пороге камеры, такой тесной, что узники не могли в ней двигаться. Разум и сердце молчали. Я не смог извлечь из себя ни одной мысли.

Из книги «Большой прилив», изд. Dowody na istnienie 2015.