О ПОЭЗИИ ЕЖИ ФИЦОВСКОГО

Отрывок из рецензии на сборник Ежи Фицовского «Ксива» (Независимое издательство НОВА, 1979), вошедшей в книгу Яна Юзефа Липского «Статьи о поэзии» (Париж, «Институт литерацкий», 1987). Сокращения сделаны и подзаголовки даны редакцией.

_______________

Ян Юзеф Липский (1926-1991), польский литературовед, публицист, политический деятель-социалист. Боец АК, участник Варшавского восстания. В 1976 г. — один из основателей Комитета защиты рабочих (КОР). С 1980 г. деятель «Солидарности». С 1989 г. сенатор.

_______________

Фицовский не переводя дыхания стоит лицом к лицу с историей:

с религиозными и национальными преследованиями,

с унижением человеческого достоинства,

с угрозой жизни человека, с ложью

С лирикой Ежи Фицовского я сжился, начав обращать на нее внимание в литературных журналах еще до того, как в 1948 г. вышел первый сборник его стихов «Оловянные солдаты». Я читал все его книги: сборники стихотворений, переводы из Федерико Гарсии Лорки, цыганской поэзии Папуши, еврейской народной поэзии; прозу, родственную поэзии; его труды — этнографические (о цыганах) и литературные (о Бруно Шульце!); подготовленные им к печати письма Шульца с великолепными комментариями — одним словом, всё. У нас никогда не было трудностей во взаимопонимании, потому что почти всё нас объединяет. Мы принадлежим к одному и тому же поколению, которое иногда называют «аковским»1. Не зная друг друга, мы сражались в подполье рядом, в одном и том же батальоне — и оба воевали в Варшавском восстании. Студентами нас соединила любовь к Бруно Шульцу, которая стала началом и фундаментом нашей дружбы. Мы вместе пережили почти тридцать нелегких лет, полных горечи, опасностей, изредка мимолетных радостей — всегда с доверием друг к другу и во взаимной солидарности. Ничего удивительного, что и сегодня, как в 1944-м, хотя в то же время и по-другому, мы стали соратниками: оба оказались в Комитете защиты рабочих (КОРе).

Я не раз рецензировал сборники стихотворений автора «Ксивы», иногда не щадя поэта резко сформулированными замечаниями, но всегда восхищаясь его талантом и испытывая благодарность за его творчество. Прошло немало лет, в течение которых читатели поэзии Фицовского, затронутого дискриминацией и запретами, не имели возможности ее читать. И сегодня, когда я сажусь писать о сборнике «Ксива», да простят мне читатели рецензии такое личное вступление.

Своя картина мира

(...) Он начинал, как многие из его поколения, придавленный грузом опыта войны и потрясенный страшным поражением в нашей битве за Варшаву. Он принадлежал к поэтам, умеренно использовавшим опыт авангарда, хотя одним из его учителей был Юлиан Тувим. В более поздний период он искал вдохновения в польском и цыганском фольклоре. Однако Фицовского ни в коем случае нельзя назвать эклектиком: правда, он учился в разных школах, однако создал свою картину мира и свой поэтический язык.

В период уже полной зрелости, в годы после октября 56-го, окончательно прояснилась картина мира в его поэзии. Ее можно охарактеризовать тремя парами противоположностей: 1) ощущение опасности — и необходимость той безопасности, которую дает интимность (тут союзники — повседневно окружающие человека домашние предметы, насекомые, представляющие Аркадию: кузнечик, сверчок; меру миру он находил в собственном теле и теле той, что была ему близка, например замыкая пространство между пальцев ее ладони); 2) страх абстрактного — и жажда конкретного (...); 3) метафорика, противостоящая геометрии скрещивающихся прямых; формы и движения живых существ, не поддающиеся тому, чтобы их рисовали с помощью линейки и угольника.

История, всегда присутствовавшая в этой поэзии, была тем, что угрожает человеку. Ибо это новейшая история, внутри которой мы живем уже десятки лет, бесчеловечная страна Абракадабрия.

Подходом, до сих пор господствовавшим в этой лирике, были поиски убежища, укрывища от натиска истории, от агрессивности Абракадабрии, от несущей порабощение абстракции геометрических кубов и квадратов, символизирующих бесчеловечный мир учений, угрожающих свободе. Теперь в лирике Фицовского умолкли сверчки, развеялся образ малой частной Аркадии. Поэт теперь, не переводя дыхания, стоит лицом к лицу с историей: с религиозными и национальными преследованиями, с унижением человеческого достоинства, с угрозой жизни, с ложью. Видно, пришло такое время для поэта — и для нас, — что мы не хотим и дальше смиряться со всем этим, не хотим удовлетворяться полуправдой.

Я всегда боялся публицистики, которая врывается в организм стихов и превращает их в передовицы и фельетоны. И всегда боялся равнодушия поэтов, их бегства на луга и лесные полянки, обманчивых надежд на то, что цвирканье сверчка может оградить их магическим кругом от дурного мира, где уже навсегда останутся избиваемые и брошенные в тюрьму близкие, люди, у которых без анестезии вырывают личность. Надо прибавить, что Фицовский-поэт никогда не оказывался в этом магическом кругу мнимостей, из которого ничего не видно, кроме аркадийского самоудовлетворения. Я мог бы долго приводить цитаты из его стихов, в которых он выкрикивал или шептал свое «нет». Иногда они даже появлялись в печати: было такое время, несколько месяцев 1956-1957 гг., когда в литературной периодике можно было напечатать все, что ни до того, ни после в печать не проходило. В результате эти стихотворения не вошли в сборники, издававшиеся позже. Некоторые я и сейчас могу перечислить: «Улыбка» («Новая культура», начало 1957), «Да славится» («Жице литерацке», лето 1957) «Реабилитация» («Тыгодник заходний», июль 1957), «Плевок» («Жице литерацке», март 1957). Но и позже ему удавалось сказать немало — хотя редко ясно и прямо, ибо говорить приходилось в рамках известной всем пишущим повседневной игры с цензурой. И никогда это не была поэтизированная журналистская поденщина. Так случилось, что сегодня, когда поэт с решимостью, бьющей в глаза из каждой строчки его стихов, отказался от всяких попыток найти частное убежище («Счастья в доме не нашел — счастья не было в отчизне» — эти слова можно было бы поставить эпиграфом к новому сборнику Фицовского), — сегодня он достиг вершины своего лирического творчества.

Универсальный аспект

(...) Обещая в первой строке сборника: «Расскажу тебе историю / пока она не выплыла очищенной от нас / то есть от песка», — он ведет читателя по широко написанной панораме этой истории: от ее катынских корней («Пророческая археология») через память о Казимеже Мочарском2 («Эпитафия») и стихи «Гданьский вокзал, год 1968»3 вплоть до сегодняшних дел и реалий: «Молитва за Станислава Пыяса»4, «Ноябрьская ночь 11 XI 1978»5, «Цыган молчит иначе» — стихотворение, которому предшествует волнующая ссылка на документ «Хартии-77»6 о гонениях на цыган в Чехословакии, уже переходящих в истребление (стерилизация цыганок), «Бог родится»7 — стихотворение о судьбе украинцев за восточной границей Польши, «Совето» — посвященное мученичеству южноафриканских негров (хорошо, что в сборник включено и это стихотворение — оно придает панораме универсальный аспект).

История является поэту на фоне полусказочного пейзажа так часто, что с этого, может быть, стоит начать: мы видим создание мифа, живого мифа. В стихотворении «Бог родится» — пейзаж «удушенных звонниц», зимний пейзаж Покутья, где «по лесам тенета / на беженцев святых / волки их остерегают / снег следы сметает / черемош шепотом подсказывает путь», пейзаж, в который вплавлены фрагменты искалеченных церковных скульптур и икон, пронзительный пейзаж гонений, уничтожаемой религии, истребляемой культуры, и все это — на языке символических образов. Природа участвует в этой войне на стороне человека (отсюда, например, очеловечивание Черемоша). Рядом с символикой порабощения и опасности появляется новая символика: виселица, петля, удушение («Григорий и Данило / висят на золотых вервиях / нимба»; «затягивают петлю горизонта»; «после помилования / от узла галстука»; «лаконичность веревки»; «вращающаяся виселица»), а также тюремных и полицейских реалий...

Борьба с политической демагогией

(...) До известной степени ново в поэтике Фицовского необычайное богатство средств, усвоенных польской лирикой за последние несколько лет — главным образом младшим поколением, приверженцами т.н. лингвистической школы. Своего рода языковое жонглерство, использование полисемии, разрыв и новое воссоединение фразеологических оборотов — все это перестало быть игрушкой, оказавшись функциональным методом для тех поэтов, основной навязчивой идеей которых стали проблемы порабощения сознания оруэлловским новоязом, политической демагогией, словесной манипуляцией. (...) Это — проявление углубляющегося общественного самосознания, осознания механизмов манипуляции. Применение этих познаний бывает иногда отдалено от причин, которые вызвали к этому интерес, делается автономным, тем не менее сильно согласуется с атмосферой и содержанием социального и интеллектуального бунта, которому мы свидетели. (...) Особенно близко к публицистике Фицовский оказался в цикле стихотворений «Из записной книжки». Это заглавие отклоняет возможные претензии читателя: оно указывает на известную окказиональность, как бы сиюминутность этих стихов, велит условно рассматривать их скорее как сырой материал, чем как завершенное произведение искусства.

Юмор, правда, свобода

Тем не менее это только условность, у этих стихов в сборнике такие же права, как и у всех остальных. Стихотворение «Ой-ёй вылетела птичка» так прекрасно по концепции и бравурному осуществлению, что хотелось бы отказаться от всех опасений относительно соединения поэзии с публицистикой. Тезис о том, что пропагандисты отводят внимание граждан от существенных вопросов, как только положение становится опасным («когда (...) Пусто словленное в горсть / в кулак преображает кисть»), выражен автономно и вполне ясно. Чтобы написать такое стихотворение, надо не только иметь что сказать, но и располагать отлично действующим поэтическим воображением, безошибочно предлагающим образ, ситуацию, тон, и обладать поэтическим чувством юмора, а прежде всего — быть виртуозом языка (...).

Польская поэзия снова — и в этом нет ничего нового — сопутствует народу в его борьбе за независимость и свободу. (...) Сборник стихов Фицовского (...) — особенно хороший знак: это лучший сборник зрелого талантливого поэта. Видимо, поэзии полезна новая атмосфера резкой борьбы за правду, за человеческое достоинство, за жизнь свободную и ради свободы.

_______________

1Аковский, аковцы — от АК, Армии Крайовой, главной силы вооруженного сопротивления в оккупированной нацистами Польше. — Здесь и далее прим. пер.

2Казимеж Мочарский, офицер Армии Крайовой, как и многие другие солдаты и офицеры АК при коммунистах был обвинен в сотрудничестве с гитлеровскими оккупантами. Приговоренный к десяти годам тюрьмы, был посажен в одну камеру с генералом СС Юргеном Штропом, палачом варшавского гетто, о чем позже написал книгу «Разговоры с палачом» (в ПНР вышедшую в искалеченном цензурой виде).

3 В 1968 г. с варшавского Гданьского вокзала уезжали те, кого вынудили эмигрировать, главным образом польские евреи.

4 Станислав Пыяс — краковский студент, убитый сотрудниками ГБ в 1977 году.

5 «Ноябрьская ночь» — название драмы Станислава Выспянского о начале восстания 1830 года. 11 ноября — дата провозглашения независимости Польши в 1918 году. В 1978 г. в этот день, который до 1939 г. был (и вновь стал после 1989-го) государственным праздником, впервые в ПНР прошли независимые демонстрации.

6«Хартия-77» — крупнейшее в Чехословакии правозащитное объединение, основано в 1977 году.

7 «Бог родится» — начало одной из самых популярных в Польше рождественских колядок.