НЕЖЕЛАНИЕ ВЗРОСЛЕТЬ

О том, что я принадлежу к тридцатилетним, а точнее о том, что я уже не играю в команде двадцатилетних, я догадалась, когда один из студентов, говоривший о своих впечатлениях от фильма «Рубцы» — а рассказывал он о нем с нескрываемым восхищением, — сказал о Михале Жебровском: «Не такой уж и молодой, но актер потрясающий». Михал Жебровский старше меня только на год, выглядит великолепно, играет еще лучше, да и из меня песок еще особо не сыплется: могу догнать автобус и на Свиницу в Татрах (2300 м) поднимаюсь не запыхавшись. Впрочем, столь внезапное и решительное причисление меня к определенной возрастной категории не подействовало на меня угнетающе, зато заставило ближе присмотреться к своим ровесникам, которые появляются на экране, — тридцатилетним героям польских фильмов. Тем, кто вырастал в период перелома, военное положение помнит с точки зрения младшего школьника и чьи эстетические пристрастия формировал панк-рок. Быть может, кому-нибудь удастся создать какой-то более или менее цельный образ этого поколения?

Тридцатилетний герой — это в польском кино не новинка, особенно если припомнить явление, получившее в свое время название «кино морального беспокойства» (см. блестящую статью Мариоли Янкун-Допарт «Молодое кино 70 х годов», описывающее такого героя, его невзгоды и метания). Однако тридцатилетний герой «кино морального беспокойства», по словам Янкун-Допарт, — это человек, который «прозрел», уже оставил за собой этап юношеского идеализма и уже знает, что жизнь не подчиняется принципу «все или ничего». В противоположность этому герою современные тридцатилетние: Войцех из «Рубцов» Магдалены Пекож, Эва и Павел из фильма «Третий» Яна Хрыняка, Михал из «Я смотрю на тебя, Марыся» Лукаша Барчика и Михал из «Двойного портрета» Мариуша Фронта — не отличаются особым стремлением «прозреть», не желают становиться взрослыми, зрелыми людьми. Однако этот очерк — отнюдь не попытка выявить причины подобного явления (и слава Богу): я хотела бы только ближе присмотреться своим экранным ровесникам.

Сегодняшние тридцатилетние не дождались (еще) своего документального портрета. Марии Змаж-Кочанович в фильме «Поколение 1989 го» превосходно удалось описать предыдущее поколение, поколение победителей, родившихся в середине 60 х, тех, кому идеально удалось воспользоваться плодами перелома. Тем, кто учился демократии и рыночному хозяйству, создавая их, чьи карьеры — и они вовсе не скрывают этого перед камерой — нередко зависели от удачного стечения обстоятельств и появившейся необходимости назначать на высокие посты людей без комплексов, с открытым умом и широкими горизонтами. Герои «Поколения 1989 го» не изображают из себя революционеров-подпольщиков, боровшихся с режимом, никто ничего не мифологизирует, те, кто создавал когда-то студенческую оппозицию, бывшие члены Независимого союза студентов, рассказывают об этом с иронией и юмором. И поэтому им даже немножко завидуешь. Завидуешь их чувству юмора и этому умению взглянуть на все как бы со стороны.

Столь же достоверно Петр Щепанский в своем фильме «Поколение C.K.O.D.», посвященном альтернативной рок-группе «Cool Kids of Death» (и попытке осознания этого феномена) показал следующее поколение — неприспособленных к жизни двадцатилетних, поддающихся на любые манипуляции, становящихся наивными жертвами любой (более или менее правдоподобной) провокации. Разумеется, эти двадцатилетние — только «фаны» рок-группы, тогда как возраст самих музыкантов приближается к опасному порогу тридцатилетия.

О тридцатилетних — как об отдельном поколении — не создано (еще) ни одного документального фильма. Действительно, трудно найти для нас всех какую-то общую «отмычку», мы лишены даже сплачивающего политического опыта, хотя военное положение для нас — вовсе не доисторические времена. Нам не удалось с большим комфортом устроиться в новой Польше — по сравнению с героями «Поколения 1989 го», но никто же никому и не обещал, что теперь все будет прекрасно, безопасно и удобно. К тому же мы сами должны были расцвечивать штаны в панковском стиле, да и скейт-шопов еще не было. И как же тут описать таких «неудачников»?

Когда я рассказывала Петру Щепанскому (1975 г.р.) о том, как горячо воспринимают его фильм люди, родившиеся в начале 80 х, и еще о том, чем мы отличаемся от них, я услышала в ответ: «Нашему поколению не повезло. Наше поколение никогда не бунтовало — мы учились... Система рушилась, а мы учились». Это правда. Когда мы обращаемся к (сегодняшним) тридцатилетним героям кино или, допустим, литературы, все время кажется, что у них еще «все впереди». Они все еще готовятся, еще ждут минуты испытания, еще совершенствуются — и все это, разумеется, для того, чтобы суметь достойно ответить на брошенный вызов и при этом, конечно, не опозориться.

Герои «Поколения 1989 го» занимались политикой, и их не интересовало, как их будут воспринимать другие, как оценивать, — важно было само действие. Героям «Поколения C.K.O.D.» совершенно все равно, кто что о них подумает. Зато тридцатилетний всегда взвесит всяческие «за» и «против» и сделает это от страха. Перед осмеянием, перед неприятием, перед ранами на всю жизнь, которые может оставить другой человек, и наконец (и об этом также рассказывают фильмы «Я смотрю на тебя, Марыся», «Двойной портрет» и «Рубцы») — перед ответственностью. Таким образом, общая черта тридцатилетних, которых мы видим в кино (да и в жизни), находящихся в точности посередине между отважным поколением 1989 го и соплячески-наплевательским «поколением C.K.O.D.», — это страх. Отсюда и берется как нежелание взрослеть (оно характерно и для литературных героев, начиная с персонажей из «Белой вороны» Анджея Стасюка и кончая рассказчиком «Текильи» Кшиштофом Варгой — кстати, одним из героев «Поколения 1989 го»), так и отказ от активной деятельности. Экранные «тридцатилетние» немного напоминают этой чертой декадентов рубежа XIX-XX столетий: декадентский жизненный стиль признавал только такие формы активности, как поза и романтический жест. Так что же, быть может, уже снят фильм, автор которого коснулся проблемы поколения, находящегося «между»? Так представил себя в фильме «Какого красавчика я родила» Мартин Кошалка. Как лежащего на диване в родительской гостиной молодого человека, оканчивающего еще один институт, где он получит еще одну не слишком высоко оплачиваемую профессию. Кроме того это фильм об эрозии семьи, о домашнем застенке, который устраивают близкие люди тем, кого сильнее всего любят. А разве краткое изложение этого документального фильма ничем не напоминает изложения «Рубцов»? (И, вероятно, нас уже не удивит тот факт, что Мартин Кошалка был оператором-постановщиком дебюта Магдалены Пекож).

Экранные тридцатилетние боятся семьи. Разумеется, прежде всего они боятся, что не справятся со своей ролью в семье. Насколько безопаснее постоянно откладывать решение, чем попытаться наконец найти себя. Самое трудное в жизни — это нормальность: семья, работа, дети и т.п. А может быть, сегодняшние тридцатилетние боятся еще и нормальности? Для героев «Поколения 1989 го» семья была институтом общества, против семьи бунтовали, но до нее и дорастали... Приведем хотя бы слова Кшиштофа Варги: «Тогда для меня моя семья и коммунистическая власть ничем не отличались, я одинаково относился к своим родителям, генералу Ярузельскому, милиционерам и учителям. Все это было — аппарат подавления». Они ничего не демонизировали. Они успели созреть. Герои фильмов о тридцатилетних, вместо того чтобы взрослеть, предпочитают ждать и строить планы на будущее. Они отходят в сторону и мечтают о героизме, об эмоциональных потрясениях, об экзистенциальных ситуациях типа «все или ничего». И поэтому иногда впадают в истерику. Михал (Михал Буковский) из фильма «Я смотрю на тебя, Марыся» истерически реагирует на «героическое» сообщение родителям о своей профессиональной несостоятельности: работая психиатром, он воплощал в жизнь желания матери и отца, а не свои собственные (впрочем, это очередная общая черта экранных тридцатилетних — жить не для себя, а для других). Делает он это перед самой своей свадьбой, да и то вынужденной, по причине беременности своей невесты Марыси (Майя Осташевская). И последствия этого приступа истерики его как-то не интересуют, даже то, что он может остаться безработным кормильцем молодой семьи. Михал со страхом почувствовал, что в конце концов настал тот момент, когда он будет должен жить для себя и за себя отвечать, что вскоре появится живой человечек, перед которым он уже не сумеет притворяться и который будет обладать самым бесспорным правом потребовать от него ответа за незрелость. Однако Михалу повезло: несмотря на (уже) непростительный в этом возрасте инфантилизм, Марыся остается с ним. Быть может, им наконец удастся что-то построить?

После «Я смотрю на тебя, Марыся» — трогательным и достоверным эссе на тему мужской истерии и мужской несостоятельности, в которых герой может винить только себя самого, Лукаш Барчик не мог не снять фильм, реабилитирующий мужчин. Поэтому появились на свет «Перемены», ставшие еще одним голосом в дискуссии об эрозии мужественности и женственности в сегодняшнем мире. В «Я смотрю на тебя, Марыся» мир спасает Марыся, а в «Переменах» все ставит на свои места Снаут (Яцек Понедзялек).

В свою очередь, Михал (Мацей Адамчик) из «Двойного портрета» Мариуша Фронта, болезненно откровенного фильма о художественных и жизненных распутьях молодой актрисы и режиссера, пытающихся как-то существовать в Варшаве (заметим, что город тоже становится героем фильма), всю свою энергию и упорство вкладывает в планы (опять планы) и попытки снять свой первый фильм. Михала не интересует, что живущая с ним женщина (Эльжбета Пекач) хотела бы от него ребенка. Впрочем, один ребенок у Михала уже есть, от предыдущего брака, но он не в состоянии справиться даже с ролью «приходящего» отца. Быть может, ему действительно проще и легче размахивать камерой, чем обеспечить кому-то ощущение безопасности и уверенности в завтрашнем дне? А ведь одно не исключает другого. Быть может, сегодняшние тридцатилетние действительно ищут для себя целей, достойных «настоящего» мужчины? Ведь забота о ком-то — это так банально... Быть может, чтобы что-то наконец почувствовать, действительно нужно быть не меньше чем создателем (фильмов) или открывателем (пещер)? Любопытно только, откуда у них такая потребность в героическом? И действительно ли только так можно ощутить вкус жизни?

Дело также и в том, что у сегодняшних (экранных) тридцатилетних есть еще одна проблема — со вкусом жизни. Это относится как к финансово независимым Павлу (Яцек Понедзялек) и Эве (Магдалена Целецкая) из фильма «Третий» Яна Хрыняка, супружеской паре, подтачиваемой рутиной (только чего?) и занимающейся непонятными психологическими играми (здесь мы снова видим это стремление к эмоциональным крайностям), людям, неспособным увидеть красоту случайности, научиться жить друг с другом без того, чтобы вживаться в очередную фальшивую, смехотворную и ненужную роль, так и к молодому человеку, ищущему свою первую после окончания института работу, — Кшиштофу (Томаш Кот) из фильма (который показывают только на фестивалях, а жаль) «Вторник» (2000) Михала Газды. «Вторник» — это фильм, идеально воссоздающий страхи сегодняшнего тридцатилетнего. Режиссеру в этой дипломной короткометражке (продолжающейся меньше четверти часа и снятой в форме предсмертной исповеди молодого человека, которого смертельно ранили ножом хулиганы) удалось рассказать и о страхе повзрослеть, и о страхе состояться. После беседы о приеме на работу, во время которой Кшиштоф не особенно старался как-то обратить на себя внимание, он звонит своей бывшей девушке Касе и ограничивается лишь жалобами: что он по-прежнему о ней тоскует, что ненавидит ее теперешнего ухажера, — и умоляет о встрече. Мужчина не борется, не настаивает, соглашается с тем, что девушке он просто надоел. Кшиштоф идеально пассивен, даже тогда, когда умирает. Он просто присаживается на какой-то приступок и ждет, как ждал всю жизнь. А ждал он любви, счастливого случая — и не дождался. В современном польском кино нечасто встретишь настолько подлинные (и полные отчаяния) реплики, как фрагмент предсмертного внутреннего монолога героя «Вторника»: «Так мне и не довелось, никогда я не летал на самолете, не попробовал устриц, не нырял с аквалангом, не пил настоящего шампанского, не бывал в Америке, блин, даже машину не водил, даже прав водительских и то у меня нет». Как и другие тридцатилетние, Кшиштоф тоже тоскует по сильным чувствам и переживаниям, ему кажется, что лишь в чрезвычайных обстоятельствах он показал бы, на что способен, а так — незачем даже стараться. «Интересно, как бы я вел себя во время оккупации? Сколько раз я смотрел фильм про Варшавское восстание, и каждый раз мне плакать хотелось. У меня не было даже возможности носить ленточку за сопротивление в петлице». Потому-то, быть может, он и выбирает смерть. Потому что смерть — это окончательная крайность. Я написала выше, что «Вторник» — это еще и фильм о неумении ощутить вкус к жизни, но трудно ощутить этот вкус, если ты живешь, чтобы реализовать чужие, а не свои собственные чаяния. Михал из «Я смотрю на тебя, Марыся» жил в соответствии с чаяниями своих родителей, Кшиштоф повторяет, как предсмертную мантру: «Я теперь инженер с дипломом, я инженер с дипломом, ты доволен, папа»? «Вторник» Михала Газды по праву занимает свое место в ряду фильмов о тридцатилетних не только из-за своего героя. Следует еще особо отметить форму этой короткометражки. Оператор Томаш Аугустынек снимал фильм без искусственного освещения, так что в первую очередь мог воздействовать на зрителя исключительно композицией кадра. Авторы многое заимствуют из языка рекламы и телевизионных клипов — и это вовсе не упрек, потому что по-другому рассказать об искусственном мире иллюзий Кшиштофа не удалось бы. Именно этот язык сформировал эстетические вкусы сегодняшних тридцатилетних, именно они являются для него привычными, и потому любое стремление к простоте или парадокументальной стилизации выглядело бы фальшиво. И еще одна деталь: в финале короткометражки звучит песня «Fake Plastic Trees» группы «Radiohead», сыгравшей весьма важную роль в жизни тех, кто родился после 1970 го (да и не только их).

Михал из фильма Лукаша Барчика и Кшиштоф из этюда Михала Газды жили для родителей и по плану родителей, не сумели найти в себе сил, чтобы проявить себя как взрослые и достичь независимости и автономии зрелого человека. Герой «Я смотрю на тебя, Марыся» и режиссер из «Двойного портрета» в своих личных отношениях вместо нормальности стремились к эмоциональному каскадерству. Войцех (Михал Жебровский) из «Рубцов» выбрал иной вариант несогласия вести нормальную жизнь зрелого человека. Он решил, что будет жить не для отца, а против отца и что никакими экстремальными видами спорта в области чувств заниматься не будет.

Но изо всех перечисленных здесь героев он и есть самый большой трус. Он даже не пытался существовать нормально, не пытался строить минимальных отношений с другими людьми, предпочтя бегство в открываемые им пещеры и в тексты, которые он пишет для газет.

И как раз его судьба покарала суровее других: убегая от отца, Войцех повторил его жизненный путь, не сумел никому доставить радости без того, чтобы одновременно не поранить. Даже когда он кормил птиц — он делал им больно.

И как раз над ним судьба посмеялась особенно жестоко. Наш герой считал себя самостоятельным, взрослым, зрелым, сильным мужчиной, а вел себя как подросток, не умеющий сдерживать своих минутных настроений, ибо иначе, чем химерами распущенного сопляка, нельзя назвать его взрыв бешенства на базе спелеологов или ведение матча с соседями со счетом на децибелы.

И как раз ему судьба дала самый прекрасный шанс. Войцех встретил Таню (Агнешка Гроховская), которая решила «наставить его на путь любви». Таня (младшая сестра Сони Мармеладовой и в то же время олицетворение гимна о любви из Послания к Коринфянам) открыла нашему герою вкус жизни и самореализации. Она начала с покупки наушников, чтобы тот перестал мучить уши соседей, и разделила с ним первые радости маленьких жизненных удовольствий (питье именинного вина), она добилась того, что Войцех попытался принять в себе маленького Войтека, избиваемого когда-то отцом в качестве наказания — но из чувства любви и заботы (я знаю, что это звучит как парадокс, но фильм Магдалены Пекож переполнен парадоксами). Я написала «попытался», потому что хотя он и принял свое несколько навязанное ему отцовство, но каким отцом он будет на самом деле — мы не знаем. Я не верю в немедленное перерождение героя, он сделал лишь первый шаг — перестал грешить страхом.

И, быть может, ему повезет, если рядом будет умная и добрая женщина. Действительно, двоих тридцатилетних — Войцеха и Михала из «Я смотрю на тебя, Марыся» подтолкнули к зрелости именно женщины, Марыся и Таня, благодаря женщинам они усвоили первый закон взрослой жизни: ты сам несешь ответственность за свои поступки. Правда, конфликт в «Двойном портрете» остался неразрешенным, Кшиштоф просто не успел, а Павла и Эву из «Третьего» от их инфантилизма излечил встретившийся им по пути Старик — Марек Кондрат. Мужчины стали взрослыми благодаря своим младшим подругам (кстати, достоверного портрета тридцатилетней женщины у нас в кино пока нет — и речь здесь вовсе не идет о польском эквиваленте Бриджет Джонс), руководствующимся законами биологии и обычной человеческой любовью, а не благодаря очередным открытым пещерам, написанным текстам, ученым степеням или творческой деятельности.

Пока я писала этот текст, я поняла, что люблю своих экранных ровесников. Несмотря на их инфантилизм, страх перед всем обыкновенным, несмотря на их нежелание взрослеть и жить нормальной жизнью, несмотря на стремление к эмоциональному каскадерству и мечтания о героических временах, ибо лишь тогда они сумели бы показать, на что способны... Я люблю их за то, что в своих слабостях они глубоко человечны, хоть и страшно раздражают. Я люблю их и верю им.