ИЗ МАТЕРИАЛОВ ЧАСТНОГО РАССЛЕДОВАНИЯ

Продолжение документальных записок

Начальником Смоленского управления КГБ был генерал-майор А.И.Шиверских (уволен в отставку в 1992 г.) Он занял эту должность благодаря всемогущему покровителю — генерал-полковнику Агееву (зам. председателя КГБ СССР), они оба раньше служили в Иркутске. Шиверских был довольно серым, бесцветным чиновником (но в то же время самоуверенным и чванливым), а всех осмелившихся на критику называл демагогами. Сам генерал страдал косноязычьем, разговаривая проглатывал слова, как будто не говорил, а жевал жвачку. Если бы не «мохнатая лапа» в Москве, он вряд ли дослужился бы даже до подполковника. Такие люди и делали карьеру в КГБ и партии — те, кто действовал по принципу «служить бы рад, прислуживаться — тоже».

За свои критические выступления и требования ликвидировать дачный поселок сотрудников КГБ в Катыни (на костях расстрелянных жертв репрессий, в том числе и польских офицеров) я очень быстро оказался в дежурной службе УКГБ, на самой низкой должности. Эту службу называли «кладбищем чекистов», следующим этапом карьеры была улица.

«Олег, не лезь ты на рожон, — говорил мне сослуживец по дежурной службе Григорьев, — увидишь еще, что эта перестройка кончится диктатурой». При этом он делал ссылки на исторические примеры.

«Перестройка кончится перестрелкой», — пошутил электрик УКГБ Владимиров и, как оказалось позже, был прав.

Примерно в это время я заметил небывалый интерес некоторых руководящих сотрудников УКГБ к охоте: вдруг все стали охотниками, но покупали не двустволки-дробовики, а прямо с Тульского завода заказывали себе многозарядные карабины с нарезным стволом ( на всякий случай). Сам я питал надежду, что хуже, чем есть, уже не будет. Шла тревожная весна 1989 года, время надежд и горьких разочарований. Русские (и не только) начали массово выезжать из южных республик в Российскую Федерацию. Запахло «жареным», прилавки магазинов катастрофически опустели, появились талоны на продукты и все прочее. Как особый и дурной знак люди восприняли исчезновение в магазинах мыла и стирального порошка. Началась тихая паника. Квартиры многих людей стали превращаться в продовольственные склады — мешки с мукой, соль, спички и т.п., как на случай войны или конца света. Разгорался все сильнее армяно-азербайджанский конфликт... Руководящий состав КГБ проклинал Горбачева, но небольшая часть молодых сотрудников связала свои надежды с перестройкой — чуть позже этих последних быстро поувольняли, просто выкинули как щенят. Генерал Шиверских стал теперь тщательнее подбирать слова: вместо шельмования «антисоветских проявлений» он мягко замечал о «потере политической ориентации у части сотрудников КГБ», имея в виду меня и подобных мне. КГБ ждал своего часа... И сейчас, надо честно признать, дождался. Партия еще была руководящей, свирепствовали парткомы.

Завалив меня с головой срочной работой в архиве, Шиверских рассчитывал, что времени и сил на «демагогию» у меня не останется. Так внешне и выглядело. Я скрипел авторучкой с удвоенной скоростью, делая помимо основной работы свой список пострадавших для будущего (как я мечтал) музея репрессированных и для книги памяти. На мои требования предать гласности списки репрессированных путем публикации в областной газете КГБ не реагировало (только через несколько лет они начали публикации списков реабилитированных). Удлиняя свой печальный список пострадавших, я записывал краткие сведения, номера дел и, как сказано у О.Мандельштама, «мертвецов голоса».

Дело №1422(с) на Ефремова Якова Васильевича, 1879 г.р., деревня Раевка Монастыршенского района Смоленской обл., осужден тройкой НКВД по ст.58 10 05.10.1937 на 8 лет ИТЛ, говорил: «...не Николай II был кровавый, а Сталин... обобрали до нитки, еще на заем заставляют записываться (заем на оборону страны), оборонять нечего, лишь бы от Сталина избавиться. Расстреливают тех, кто хотел для крестьян лучшей жизни...»

Дело №15068 на Титова И.А., 1906 г.р., и Кабанова П.А., 1898 г.р., из деревни Забежинка Батуринского района Западной [позднее Смоленской] области, 01.09.1931 тройка ОГПУ Зап. области по ст.58 8 10 осудила обоих на 10 лет концлагерей. Кабанова обвиняли в частности за следующие слова: «Колхозы — это разорение и гибель крестьянства... Обижались на прежнюю власть, что была плоха, а советская власть плоше в несколько раз, раньше все было и все сыты были, а сейчас нет ничего, все голодные и босые...»

Единицы из доживших до второй реабилитации присылали в адрес УКГБ письма — например, Пантелеев Ф.А., 1916 г.р., дело №21503(с), ст.58 9 10, осужден тройкой НКВД 30.09.1937 на 10 лет лагерей. Вот несколько строк из его письма:

«...какие только пытки против меня не применялись — и избивали на допросах и заставляли стоять... вынужден был подписать, чтобы не умереть с голоду... направили на каторжные работы в Ивдельлаг... (на станции Сома в 60 км от Ивделя выгрузили)... выпрыгивали из вагонов, нас ставили на колени (в снег). Потом подъехал верхом начальник Сомского отделения Мотаксапула и заставил всех стоящих на коленях сказать следующее: „МЫ ВРАГИ НАРОДА, НАС ПРИВЕЗЛИ СЮДА ИСКУПИТЬ СВОЮ ВИНУ перед Родиной и лично перед товарищем Сталиным”. Пока это не сказали, конвой не разрешал вставать на ноги, но холод заставил кричать эти слова. Выступил Мотаксапула: „Мы должны за зиму построить дорогу до Ивделя — шпал не хватит, ЛЮДЕЙ ПОЛОЖИМ, но дорогу построим”. И действительно людей положили больше, чем шпал, умирали от голода и холода, но дорогу строили... на строительстве дороги погибли... сотни тысяч людей, которых хоронили прямо в тайге... об их кончине не было сообщено родным. Освободился в 1947 г.

Находился 10 лет в произволе и беззаконии. Те, кто издевался над людьми, ушли на льготные пенсии, а мы (обиженные) никакими льготами не пользуемся. В Костромской области живут Топоров Александр и Фролов Александр Андреевич — эсэсовцы, которые издевались над людьми (заключенными)... Как надо мной ни издевались, как ни обижали, я все пережил... живу на скромной пенсии с подорванным здоровьем...»

Вопреки утверждениям ярых сталинистов об энтузиазме 30 х годов, документы говорят об обратном. Поражает меткая характеристика преступной власти:

«Советская власть — это кучка сволочей и бандитов, которые исковеркали всю человеческую жизнь в нашей стране. Все самые лучшие люди арестованы и томятся в тюрьме, а самая сволочь заправляет страной» — дело №11985 на Паршину П.И., 1882 г.р., ст.58 6 10, расстреляна 17.10.1937.

Народ не обманешь, он видел эту власть «в гробу», видел преступность этой власти, народ не был глупым стадом. Поэтому мне частенько попадались в архивных делах слова: «Это не власть, а банда». Энкавэдэшники не щадили людей с солидным возрастом, так был осужден Давыдов Г.Г., аж 1844 года рождения! Сталин поставил себе за цель уничтожить как можно больше людей, помнивших лучшие (дореволюционные) годы. Правда, советская власть и к детям не знала пощады, их направляли в колонии и высылали в Сибирь как ЧСИР (член семьи изменника родины). Например, 13 летний Валерий Вихорев (из детдома) за «измену родине» был направлен в детскую колонию.

В НКВД была создана (вернее сфабрикована) ПОВ («Польская организация войсковая»), которой на самом деле не существовало. Большинство польского населения западной части СССР было репрессировано якобы за принадлежность к ПОВ. Людей просто арестовывали по данным адресных бюро, которым поручалось представить списки граждан с национальностью «поляк». Затем под пытками добивались показаний под заранее составленные, вымышленные протоколы допросов.

Из архивных дел было видно, что репрессиям нещадно подвергались священники (католики, православные, лютеране и т.д.). Например, по делу на лютеранского священника Швальбе Густава Анцевича, 1880 г.р., арестованного 06.11.1929 ОГПУ области, было репрессировано 111 человек, а 24 — расстреляны (в основном это были латыши).

Пока руководство управления КГБ опомнилось и мне запретили работать в архиве, я успел просмотреть около 130 дел на сотни пострадавших. Кроме списка репрессированных я еще составил список работавших в то время энкавэдистов Смоленска и области.

В Смоленске в те времена проживало более двух тысяч поляков, а по всей области — значительно больше. Сколько их осталось после репрессий, можно только догадываться (точных данных на этот счет я не нашел).

Как я ни старался найти в архиве Смоленского УКГБ хоть какой-нибудь след катынского расстрела польских офицеров в 1940 г., кроме упоминания в одном деле об аресте жителя Катыни за излишнюю болтливость — ничего не было. Естественно, его арестовали за то, что он говорил правду: что расстреляли не немцы, а наши — НКВД. Видимо после войны архив тщательно «просеяли», а все касающееся Катыни было изъято (скорее всего забрано в Москву, в архив НКВД СССР).

Таким образом — будучи заподозренным или из-за осторожности генерала КГБ Шиверских, как бы чего не вышло, — я снова оказался в дежурной службе УКГБ, у меня теперь было много времени, и это было мне на руку. Поразмыслив, я решил (не найдя документов по Катыни) искать живых свидетелей — пенсионеров-сотрудников НКВД, работавших в Смоленске в 1940 году. «Документ, бумагу можно сжечь, а самое ценное — это свидетели во плоти (при любом следствии)», — размышлял я. Помог мне один случай на дежурстве. Был глубокий вечер, большинство сотрудников КГБ разошлось по домами. Ушел, наконец, и генерал, телефонные звонки замолкли, я немножко расслабился от дневной суеты. В этот момент загудел наш городской телефон: кому-то неймется, подумал я, поднимая трубку. В трубке послышался взволнованный голос какой-то старушки, которая просила немедленно «связать» ее с заместителем начальника Смоленского УКГБ полковником Головко. Я ответил, что Головко только что ушел домой.

— Срочно позвоните ему домой, — потребовал старушечий голос.

— Хорошо, — сказал я, — но что мне ему передать и кто вы? Ваша фамилия?

— Передайте ему, что мужчина из Москвы расспрашивал жителей Козьих Гор о польских офицерах, — и добавила: — Кто звонит, он знает.

При этих словах я сразу насторожился, сонливость сняло как рукой, я лихорадочно соображал, как бы затянуть разговор подольше.

— Что конкретно спрашивал этот человек из Москвы и у кого? — спросил я.

— Москвич спрашивал, кто расстрелял польских офицеров, он у меня спрашивал, — ответила женщина.

— Что вы на это ему ответили? — сгорая от нетерпения, спросил я доносительницу.

— Ответила то, что мне положено отвечать, — уклончиво сказала она.

Такой ее ответ меня совершенно не устраивал, и я спросил, а что положено отвечать в таких случаях.

— Ответила как надо, что расстреляли польских офицеров немцы.

Я чуть было ее не спросил, а кто расстрелял их на самом деле...

Чтобы не вызвать ее подозрений, я сказал:

— В общем вы ответили как надо, а вашу информацию я сейчас передам Головко, и он с вами свяжется.

Набирая номер телефона Головко, я надеялся, что, может, и этот мне скажет больше, чем положено. Так я начал раскручивать клубок «тайны Кремля №1» (как будут позже писать газеты).

Продолжение следует