ТРЕТЬИ СТИХИ

«Третьи стихи» — название книги Мариана Гжещака, посвященной вопросам поэтического театра. Согласно концепции автора, «первое стихотворение» — это сам замысел, проявление поэтической интуиции, «второе стихотворение» — осуществление замысла, а «третье стихотворение» — его прочтение, то есть конкретизация в сиюминутном, всякий раз ином понимании. Третье стихотворение создает тот, кто воспринимает произведение. Он «истинный» творец поэзии. Это касается в особенности театрального восприятия поэзии, при котором написанное должно быть переведено на специфический язык спектакля: «В вещество стиха вводится элемент игры, в процессе раскрытия все новых элементов текста эта игра развивается, дополняется, чтобы в конечном счете все замкнуть, суммировать в третьем стихотворении. (...) Готовый текст оказывается лишь побуждением к творческому действию, а иногда играет роль указателя в том лабиринте, каким является поэзия в своих автономных проявлениях».

Гжещак — один из тех поэтов, которые вновь и вновь пытаются вывести поэзию из замкнутого круга «литературности». С одной стороны, мы имеем дело со своего рода «снижением» литературы за счет общественной проблематики, с другой — со стремлением использовать язык, или даже только алфавит, как изобразительный и звуковой материал. Не случайно первую книгу Гжещака «Люмпенэзия» (1960) открывало стихотворение, идея которого стала тогда предметом бурных споров:

меняю четырех откормленных коней воображения

на любое из сочинений Маркса

и правильно написанную польскую букву ó

Демонстративный отказ от воображения во имя того, чтобы напомнить о житейских реалиях, был в атмосфере литературной жизни конца 1950 х явлением нередким. Требование социальной ангажированности литературы понималось всерьез — Гжещаку в его радикальной формуле удалось выразить литературную программу, в которой игра фантазии трактуется как своего рода «прекраснодушие», как отход от вопросов о человеке и мире, наконец — как демонстрация безразличия к мировому злу. Кстати, уже само название книги — неологизм, объединяющий поэзию и название деклассированных людей, люмпенов; и это само по себе есть художественная программа. Нет ничего удивительного в том, что в стихах, которые публиковал тогда Гжещак, описаны городские трущобы, безнадежность будничной жизни. Тут, несомненно, был элемент провокации — как в стихотворении «Реквием для проститутки»: провокация имела целью обратить внимание на территорию нищеты, падения и унижения. В программе межвоенного авангарда, опыт которой использован в поэзии Гжещака, город — территория надежды и прогресса; здесь же — пространство деградации человека. То же и в прозе Гжещака, пример чего — его роман «Одиссея, Одиссея...»: действие происходит в 1956 г., накануне бунта рабочих в Познани, с которого началась польская политическая «оттепель» (книгу много лет не пропускала цензура).

Второй полюс творчества Мариана Гжещака обозначен художественным экспериментом цикла «Надсловесные стихи». Этот поэтический опыт вписывается в течение конкретной поэзии, именуемой также «визуальной» (это течение было в 60 е годы популярно на Западе, а также в Чехословакии, на что стоит обратить внимание, так как Гжещак с давних пор связан с чешской и словацкой литературой, в частности как переводчик). «В надсловесных стихах, — пишет Гжещак, — важно не само значение слова, но графическая компоновка его внешней формы. (...) Исток надсловесной поэзии, как представляется, — это недоверие к языку и, как следствие, желание преодолеть языковые барьеры, затрудняющие взаимопонимание между людьми. Приближение к изобразительному искусству и музыке, то есть искусствам, понятным вне словесного языка, должно вернуть поэзии силу и значение».

В финале опубликованной в 1980 г. поэмы «Квартал стихов» Гжещак определяет поэзию как «траву в союзе с розой». В его понимании поэзия — пространство встречи земного с возвышенным, место, где разговорная речь сливается в единое созвучие с высоким языком. Из таких программных установок выросли стихи книги «Человек поднимает тяжести» (1972): спортивные соревнования вырастают здесь в аллегорию человеческой жизни:

Одни мчатся вслепую,

другие бегут осторожно.

Земля — на всех одна.

Напоминание о необходимости осознать общность человеческой судьбы кажется самым важным в этом творчестве, исходящем из предположения (конечно же, утопического) о том, что именно поэзия властна создать «общую речь», язык взаимопонимания между народами.