СТРАНИЦЫ ПОВСЕДНЕВНОСТИ

Для Антония Павляка (г.р. 1952), автора полутора десятков сборников стихов, самый новый из которых — «Страх в моих глазах глубок как колодец» (2003), поэзия лежит вне поэзии: в том, что неуловимо, несказуемо, непонятно, — в жизни, из которой в стихи попадают лишь случайные фрагменты, эпизоды. Эти страницы повседневности чаще всего обращены ко второму лицу и написаны в повелительном наклонении: «купи хлеба / кореньев / редиску / кило яблок / два кило картошки / и вынеси мусор / обед на сковородке» («Страница из биографии»). Будничность, преобразуемая в поэзию, не перестает быть будничностью, но в то же время обретает дополнительный эффект чрез форму, через «лиризацию». При этом в записях этих нет возвышенности творческого акта, а в то же время сам он есть — в записываемой жизни. Так, пожалуй, в самом сжатом виде можно передать программные установки поэзии Павляка, демонстративно отказывающейся от всякой возвышенности, отвергающей пафос, чаще всего использующей язык отчета, экономный, лаконичный, хотя одновременно не перестающий указывать какое-то «пустое место» и поэтому оперирующий недосказанностью, остановкой голоса. Это ироническое замалчивание — прием, исключительно успешный эстетически: он создает напряжение, освобождающее творческую активность читателя, как у той студентки, что появляется в стихотворении «Урок поэтики»: «я ждал ее слов / серьезного анализа / некогда записанных снов / — а вы всегда пишете / такие печальные стихи? — сказала она».

Кто из современных поэтов не слышал этого вопроса? Тем не менее стоит попытаться ответить на него, задуматься, действительно ли это «печальные стихи». Ибо это верно: печаль — одно из тех чувств, которые сопутствуют чтению поэзии Павляка. Но если предпринять «серьезный анализ», окажется, что не стихи печальны, а описываемое в них человеческое существование, бренность жизни, такие ситуации, как та, которую мы встречаем в стихотворении «Объявление». В нем говорится об эротическом объявлении, обнаруживающем выхолащивание секса, лишенного чувств, низведенного до альковной гимнастики: «мы испробовали столько позиций / что сегодня даже наши разговоры / лишь ленивый теннис / с мячиком слов».

Несомненно, печаль существования — основной вопрос, появляющийся в стихах Павляка начиная с изданного в 1975 г. и доброжелательно принятого критикой сборника «Активный целые сутки». Дальнейшее развитие этой поэзии необычайно последовательно: укорененная частично в опыте «поколения 68 го» (Баранчак, Криницкий, Загаевский), частично в американской поэзии «beat generation», лирика Павляка с самого начала составляет особое явление, располагаясь в стороне от споров между поколениями и программных дискуссий. Дистанция по отношению к этим спорам — одновременно дистанция по отношению к собственной поэзии, да и поэзии вообще. В этом Павляк близок к позиции Ружевича. В отличие о него свою роль поэта он, однако, рассматривает как окказиональную — так, как в стихотворении «Я не поэт»:

знаете ли я дрожу за судьбы мира —

сказал с улыбкой поэт

— это мой долг —

прибавил он подумав

никогда не дрожал я за судьбы мира

не знал что обязан (...)

я не поэт

временами только стихи

думают мною

Лирический субъект этих стихов не умеет или не хочет обнаруживать свои чувства — это словно бы донесения беспристрастного свидетеля. Так происходит и тогда, когда в стихах описаны ситуации насквозь интимные, кстати, играющие в этой поэзии — часто поднимающей общественные и политические вопросы — огромную роль: «пот облеплял наши тела / мы стояли у окна / и я поднял вверх горящую спичку / теперь минута для соседей напротив / — пусть будет так — / сказала ты стоя нагою / на фоне мигающего огонька / призывая улицу в свидетели».

Собственно говоря, любая описываемая в стихах Павляка ситуация носит интимный характер. В этой поэзии поражает камерность пространства, даже тогда, когда появляется более широкий фон, как в стихотворении «Поезд». открывающем просторный пейзаж: «за окном мигали изгороди Польши». Потом Польша исчезает, появляется женщина: «это длилось всего минуту / но мы подумали об одном и том же / в мгновение ока жизнь / могла покатиться иначе». Как и во многих других стихах Пвляка, здесь напряжение между тем, что реально, и тем, что возможно, хоть и не выпадает нам, определяет драматизм поэзии — будь то мир Истории с заглавной буквы или сфера личного опыта: реальность исключает это самое «иначе». Герой этих стихов определяет себя скорее по отношению к неисполнившемуся, нежели к тому, в чем ему довелось участвовать. Причем эта неисполненность истиннее и полнее, чем то, что приносит жизнь. Эти «записанные сны», о которых рассказывают стихи, представляют собой переход из реальной неисполненности в нереальное исполнение. Решающим для художественной успешности этой поэзии остается прежде всего дистанция, размещение того, что уловимо, в пространстве неисполненности, способность взглянуть на себя в уменьшающей перспективе, когда ситуации, в которых ты участвуешь, выглядит столь же нереальными, как то, что всего лишь возможно.