Я — ПОСЛЕДНЯЯ

Лидия Цёлкош (1902-1999) — деятель Польской социалистической партии (ППС), публицистка и историк, с 1979 г. — председатель ППС в эмиграции (Лондон).

Если говорить о том, как я пришла к социализму, то не могу исключить влияние литературы, того, что я читала. Я из еврейской семьи, польско-еврейской, нас воспитывали в духе уважения к книгам, мы зачитывались теми книгами, которые нам попадали в руки. То же самое и с социализмом. Несомненно, все эти социальные моменты появлялись, скажем, в романах Ожешко или стихах Конопницкой. Они должны были на меня воздействовать — и воздействовали. Мы ходили в гимназию им. Элизы Ожешко, где по крайней мере несколько учителей и членов правления гимназии состояли в ППС, отсюда и влияние школы. Это во-первых. Второе: влияние моей матери, которая с головой была погружена в борьбу с бедностью, нищетой и т.д., и меня втянула в это. С шести лет я мыла молочные бутылки в обществе «Капля молока», выдававшем бесплатное молоко женщинам с детьми. Я жила в Лодзи, где нищета так бросалась в глаза, что даже дети это понимали.

После окончания школы оказалось, что все мои подруги, собиравшиеся продолжать образование, поехали в Варшаву, а я — в Краков. Я с детства мечтала о нем, и хотя знакомых у меня там не было, я решилась поступать в краковский университет. Как только я туда приехала, сразу, в первые дни, пошла в правление еврейской общины и официально вышла из ее состава. А потом пошла в редакцию «Напшуд» («Вперед») и подала заявление о вступлении в ППС. С началом занятий в университете возникла и студенческая секция ППС. На первое собрание пришел Адам. Я увидела его впервые в жизни. У него за плечами уже была армия, Силезское восстание. Чему было посвящено то первое собрание — абсолютно не помню. Помню только, что Адама выбрали председателем, и я, 18-19 летняя девушка, заранее знала, что это он и есть.

В то время я отождествляла ППС с Обществом друзей детей, устраивавшим летние лагеря, детский театр и т.п. Общество друзей детей было моей первой работой, которая мне очень нравилась, а второй стал Народный университет им. Мицкевича, проводивший лекции в профсоюзах и т.п. Но в 1922 г., после смерти президента Нарутовича, в знак протеста против этого убийства возникло Товарищество рабочих университетов. Естественно, Адам очень много в нем работал, ездил, читал лекции почти везде, был прекрасным оратором и на политические, и на просветительные темы. Он явно превосходил меня, я была влюблена в него по уши, и говорить нечего. В конце концов мы решили вступить в гражданский брак, и Адам обратился к своему ксендзу за метрикой. Ксендз спросил, где будет заключаться брак. Адам сказал, что в городском управлении, у президента Кракова. «Тогда я не дам метрику». Адам пошел в воеводские власти. Был там такой заместитель воеводы, который сказал Адаму: «Я вам дам освобождение от метрики». Пошли мы в управление с двумя свидетелями, а президент говорит: «Вы, господа, люди образованные, не мне вам объяснять, что такое супружество. У меня сегодня очень важная встреча под Краковом, так что, может, подпишетесь вот здесь, на этих двух листах?». Ну и подписали, там было так хорошо написано: новобрачный, новобрачная.

Майский переворот 1926 г. совпал с расцветом фашизма в Италии. А эндеки [национал-демократы] тогда поддерживали политику Муссолини, идеологию фашизма. Поэтому Пилсудский со своим переворотом их опередил, а левые поддержали Пилсудского: ППС, народники, демократы — все поддержали майский переворот. И большинство ППС было решительно на стороне Пилсудского. Он еще до переворота пообещал тем партиям, которые его поддерживают, что при успехе он тут же распустит Сейм и на самое ближайшее время назначит новые выборы, однако этого не сделал: с разругавшимся и расколотым Сеймом, за которым числились самые разные грехи, играть было удобнее. И с тех пор ППС выступала против политики Пилсудского, направленной на установление президентского правления и ограничение власти парламента, словом, наносившей удар демократии. Из выборов 1928 г. ППС вышла довольно сильной, но не настолько, чтобы суметь вместе с крестьянской партией ПСЛ-«Вызволене» («Освобождение») образовать парламентское большинство. Тогда моего мужа впервые избрали депутатом Сейма. А в Сейме начиналась борьба с фракцией санации. В Кракове, на вокзале, средь бела дня на Адама напали их боевики. Врач «скорой помощи» сказал, что еще бы немножко и ему не жить, потому что его били по голове. Главарь боевиков отделался за это нападение 20 злотыми штрафа.

После произошли брестские события, шел 1930 год. За мужем пришли трое, ночью. Дома его не оказалось, поэтому его ждали внизу, у ворот, а со мной разговаривали наверху. Когда пришел Адам, ему предъявили ордер на арест, посадили в автомобиль и увезли.

Как только брестские узники вернулись, оппозиционные фракции в Сейме сделали депутатский запрос по поводу Бреста и того, как там обращались с людьми, того бесправия, которым стал Брест. Потом началась подготовка процесса, который проходил в Варшаве. На скамье защиты сидели виднейшие польские адвокаты, сами предложившие свои услуги. В результате мой муж получил 4 года тюрьмы и 10 лет лишения гражданских прав.

В Кракове мы жили несколько лет, а поскольку Адама лишили гражданских прав, в городском совет выбрали меня: ему было нельзя. Он занимался партийными делами. Годы с 1936 го до начала войны были годами мощных забастовок.

Была в Кракове такая шоколадная фабрика Пясецкого. Пясецкий не допускал профсоюз на фабрику. Профсоюз сам туда вторгся, и его секретарь попросил меня выступить и разъяснить ситуацию женщинам и мужчинам (большинство все же были женщины). Профсоюз потребовал заключить коллективный договор, а Пясецкий, как только люди в тот день ушли с работы, закрыл фабрику. Приходят они утром, ворота закрыты, не войти. Секретарь послал за мной, я прихожу. Он говорит: «Что делать будем?» Я отвечаю: «Уже июнь, привезем солому под ворота, и он не сможет вывезти товар, а они сядут на солому и будут сидеть день и ночь, пока он не согласится». Так и сделали. Само собой, оркестр железнодорожников приходил играть, рабочие с других фабрик после работы приходили на танцы и всякое такое, а женщины пели, декламировали и т.п. Стоял полицейский и смотрел за порядком, выступала в основном я, но и другие ораторы тоже. Словом, Пясецкий проиграл, отступил, подписал коллективный договор. Адам тогда был председателем партийной организации Малопольши и Кракова, и делегация работниц с этой фабрики пришла его поблагодарить. «Есть у нас к вам, товарищ Цёлкош, одна просьба, — сказала руководительница делегации, — не присылайте к нам ораторов из евреев, лучше пусть всегда приходит товарищ Лидия Цёлкош».

Когда началась война, Адам, будучи офицером, обратился на призывной пункт, но ему сказали, что он лишен гражданских прав а потому не может служить в армии. Из Кракова мы ушли пешком и около Луцка узнали о вторжении советских войск. Мы поехали во Львов. Туда прибыл курьер от Пужака, чтобы Адам обязательно как представитель партии всеми возможными способами как можно быстрее добирался до Парижа, потому что Сикорский формирует правительство и ППС должна быть представлена. И мы пошли пешком с ребенком на венгерскую границу. Там нас схватили, привели на допрос к советскому полковнику. Переводчиком у него был милиционер-украинец. Ну, значит, начал он с нами: «Профессия?» — Я говорю: «Библиотекарша». — «А муж?» — «Книги пишет». — «Какие книги?» — «По истории». — «Тогда чего вы тут около границы околачиваетесь?»

Однажды наш сын Анджей говорит: «Ну, пожалуйста, поцелуй меня, а то я больше не выдержу». Это было уже после двух или трех недель сидения в тюрьме, чего ему хватило сполна. Полковник велел перевести, что он сказал. Я убеждена, что где-то в России у него остался ребенок примерно в возрасте нашего, может, тоже мальчик. Как он услышал слова Анджея, его это, должно быть, за душу взяло, и он нас выпустил. Мы вернулись во Львов, Адам выбрался за границу, а я с ребенком была во Львове и собиралась в Литву. И добралась туда. В Вильнюсе мною уже занялись местные социалисты и бундовцы. Когда мы установили контакт с Парижем, то мне пришлось поехать в Каунас за французской визой. Визу я получила и через Ригу легально отправилась в Швецию, впервые в жизни самолетом. Потом — в Амстердам, из Амстердама — в Бельгию, из Бельгии — в Париж. В Париж я приехала позже, чем ожидалось. На вокзале я совершенно неожиданно увидала мужа — оказалось, что он приходит на вокзал вот уже почти две недели.

Все это мы пережили и начали обычную эмигрантскую жизнь. Как политик-эмигрант, политик-социалист, Адам придавал громадное значение установлению контактов и укреплению отношений с социалистами других стран, тоже эмигрантами, но прежде всего стремился наладить прочные связи с английскими лейбористами.

Должна сказать, что и во время войны, и после, до конца жизни, он играл видную роль в международном социалистическом движении, представляя в нем не только польских социалистов, но социалистов тех стран, которые находились под немецкой, а потом под советской оккупацией. Здесь, в эмиграции, возник глубокий раскол в ППС относительно политики Гомулки: поддерживать Гомулку или нет. Мы принадлежали к числу противников. Но под влиянием Зыгмунта Зарембы Главный совет с перевесом в два голоса выступил за поддержку Гомулки. Тогда они нас вопреки уставу без партийного суда исключили из ППС, и раскол продолжался еще… около 30 лет, вплоть до момента, когда Ян Юзеф Липский начал создавать ППС в Польше. А поскольку я была и до сих пор остаюсь привязана к той нашей старой ППС, я очень переживаю за то, что происходит в ППС на родине, очень, очень переживаю. Естественно, никакого влияния на это я уже не имею. Мы оба были так эмоционально связаны с ППС, с этими людьми.

С Густавом Герлингом-Грудзинским я познакомилась еще во Львове, во время советской оккупации. Когда мы приехали в Лондон, мы жили в трехкомнатной квартире, где в каждой комнате было по семье. Короче, условия действительно трудные, но Густав с Кристиной жили у нас, и тогда же началась наша большая дружба. Когда Густав начал писать «Иной мир», они уехали от нас. Потом Анджей переводил эту книгу [на английский].

Прекрасно помню, как Анджей пришел и снизу кричал, что Хайнеман принял книгу, а Бертран Рассел написал к ней предисловие. Лучше и быть не могло. Рецензии были исключительные и во всех много высоких похвал переводчику. А потом Анджея не стало… В марте 1952 г. он покончил с собой.

У Адама было очень больное сердце, он умер в 1978 г. от шестого инфаркта. Врач пришел и определил, что у него опять инфаркт, хотел вызвать «скорую» и отвезти в больницу. Я отозвала доктора из комнаты и спрашиваю: «Как долго, по-вашему, он протянет в больнице?» Он говорит: «Дня два-три». Тогда я сказала: «Пожалуйста, сделайте это для меня, не отправляйте его в больницу, это не имеет ни малейшего смысла, пусть лучше он умрет здесь, рядом со мной, рядом со своими книгами, со своими бумагами». И Адам остался дома. В тот день в гости пришел Войцех Карпинский. Они, естественно, долго говорили, и настал момент, когда я решила, что Адаму уже устал от разговора, позвала гостя в кухню, будто бы поесть, а Адам ужасно разволновался и не отпускал его, все держал за руку и повторял: «Вы — последний человек из Польши, последний».

На похоронах был ксендз Спорный, и флаг ППС стоял у гроба. Свящ. Миревич начал свою речь словами, что наконец-то настало время, когда ксендз-иезуит может произносить речь над могилой самого заслуженного социалиста и это не вызывает никаких возражений. А я через несколько лет после смерти мужа крестилась.

Когда я ехала в Польшу после 1989 г., мне было страшно не по себе, что еду я, а не Адам, что Адама больше нет. И не ожидала такой встречи в аэропорту, Ян Юзеф Липский действительно очень постарался. В Кракове я хотела пойти в университет, но не пошла, потому что боялась, что расплачусь, не смогу говорить. Не пошла я и к дому, где мы жили, тоже боялась расплакаться. Да и по Кракову-то я ходила, чуть не плача, чуть не плача. Психологически я была разбита. Но и счастлива, что приехала, что доехала. Из товарищей по партии моих времен уже почти никого не оставалось.

Вся моя жизнь с краковских, с университетских и далее времен — это была жизнь с Адамом, самая счастливая. Несчастье нас встретило со смертью сына. Думаю, когда человеку 92 года, то определенные вещи кончаются, и… через неделю мне предстоит операция — как завершится, неизвестно. Но я ни о чем в моей жизни я не жалею.