ВЫПИСКИ ИЗ КУЛЬТУРНОЙ ПЕРИОДИКИ

В том, чего достиг Адам Михник как в жизни, так и своими статьями и книгами, не усомнишься, хотя вокруг него идут многочисленные споры. Этот историк и публицист, родившийся в 1946 г., с самой ранней юности втянулся в оппозиционную деятельность. Еще в начале 1960 х, будучи школьником, он учредил «Клуб искателей противоречий», вскоре распущенный властями. С юных лет сотрудничал он и с оппозиционными кругами, а вскоре — будучи учеником Кароля Модзелевского и Яцека Куроня, авторов знаменитого «Открытого письма партии», за которое они получили тюремные сроки, — стал одним из вождей студенческого бунта в марте 1968 года. Его статья, определявшая военное положение как «нападение бандитов» на сумасшедший дом и написанная в «ярузельской» камере, была шедевром. Из посвященных Михнику стихов можно было бы составить небольшую, но внушительную антологию. Блестящий ум автора книги «Из истории чести в Польше», впечатляющая эрудиция и в то же время способность налаживать контакты с людьми превратили его в одну из легендарных фигур польской оппозиции, но и — после 1989 г. — в одного из ведущих «футболистов» польской политики. Будучи главным редактором «Газеты выборчей» (с этого поста он ушел года полтора назад по состоянию здоровья), он оказывал реальное влияние на формирование политической сцены, оставаясь чем-то вроде «серого кардинала». Его контакты с бывшими партийными вождями, особенно его склонность прощать им их прошлое, привели к тому, что круг его сторонников систематически уменьшался.

Уход Михника в тень порождает множество догадок. Поэтому не удивляет публикация многостраничного анализа, сделанного им в журнале «Ньюсуик-Польша» (2005, №17). Статья Михала Карновского и Петра Зарембы «Конец мира главного редактора», для «Ньюсуика» исключительно длинная, полна домыслов:

«Где Адам Михник? Одни называют это новое время в жизни Михника изгнанием. Другие — окончательным поражением его политического проекта. (...)

— Для меня Михник раскалывается на две фигуры. Выдающаяся личность до 1989 го, мужественная и бескомпромиссная. И человек, наносивший Польше серьезный ущерб во времена Третьей Речи Посполитой, — говорит Ярослав Качинский, который работал вместе с Михником в Комитете защиты рабочих.

Даже если не все формулируют свои суждения так резко, все-таки для большинства тех, кто в прошлом был в „Солидарности” — включая ближайших знакомых Михника, — то, что он называет генерала Чеслава Кищака [министра внутренних дел, одного из организаторов военного положения] «человеком чести» и навязчиво рекламирует Лешека Миллера [до недавнего времени лидера экс-коммунистов], создает немалые неприятности.

Но главный редактор столкнулся кое с чем, что куда горше критического суждения того или иного круга знакомых. Его тексты перестали быть точкой отсчета, зачином дискуссии, директивой другим журналистам и польской интеллигенции. (...) Его время уходит. Идея исторического соглашения с экс-коммунистами перестала быть актуальной, ибо их лагерь рушится — причем из-за Михника [имеется в виду «афера Рывина», в которую замешаны многие лидеры экс-коммунистов — СДЛС — и с которой начался их обвал. — Пер.]. Уходят и времена, когда вели [кабинетную] политику на манер французов. Дискуссия — и это обладает своими недостатками, но и крупными достоинствами — перестает быть храмом для посвященных. Михник, прежний жрец и авторитет, становится анахронизмом.

Мы не знаем, ушел ли он уже на покой или только уединился для молитвы и размышлений. (...) Но похоже, что Михник все больше погружается в мир, из которого пришел, в который влюбился чудесно одаренным подростком, — мир столкновения идей, воспоминаний, великой истории и ее героев. Да только теперь он сам один из этих героев, и, как бы ему ни случалось заблуждаться, этого никто у него не отберет».

Между тем Михник нашелся. Недавно опубликованы его статьи, показывающие, что он берется за постановку диагноза современной Польше. Из опубликованного вырисовывается замысел книги, ведущей мыслью которой будет построение аналогии между событиями Французской революции и Реставрации, с одной стороны, и Польшей от перелома, вызванного движением «Солидарности», — с другой. Первая статья, «Эти ультра нравственной революции», опубликована в «Газете выборчей» от 16-17 апреля нынешнего года. Она прямо отвечает на недавно появившиеся призывы к «нравственному обновлению», провозглашаемые братьями Лехом и Ярославом Качинскими из «Права и справедливости» и Яном Рокитой из «Гражданской платформы». Михник пишет:

«Мы нуждаемся в нравственной революции! Действительно ли мы в ней нуждаемся? Конечно! — отвечал на такой призыв ультрареволюционер-якобинец. Конечно! — отвечал ультрареакционер, сторонник контрреволюции. Радикалы, сторонники крайних решений, ультра всех цветов радуги нуждаются в революционных потрясениях, ибо только такие потрясения, переворачивающие мир вверх тормашками, позволяют им осуществить мечту о Великом Очищении. (...)

Повторяется ли история? Карл Маркс где-то написал, переиначивая Гегеля, что каждое историческое событие повторяется дважды — первоначальная трагедия становится фарсом. Маркс ошибался — они повторяются куда чаще. Мир по-прежнему полон инквизиторов и еретиков, обманщиков и обманываемых, террористов и терроризируемых. По-прежнему кто-то погибает при Фермопилах, кто-то выпивает чашу с цикутой, кто-то переходит Рубикон, кто-то составляет проскрипционные списки. И ничто не указывает, что это перестанет повторяться. Мы любим твердить, что история — учительница жизни. Если это верно, то мы очень плохо слушаем ее уроки. Поэтому я сегодня задумываюсь обо всех этих ультра революции и ультра контрреволюции, которые мечтали о великом очищении и нравственной революции не для того, чтобы язык того террора уже не повторился, но в уверенности, что он неизбежно будет повторяться и повторяться».

Михник заключает:

«В одном якобинец и ультра всегда найдут согласие: лес рубят — щепки летят. Так вот: я — щепка. И прежде чем нравственные революционеры отнесутся ко мне как к щепке — во имя Добродетели и Свободы, во имя Божьего порядка и истины, данной в Откровении, — позвольте сказать: без меня, дамы и господа! Я уже это проходил.

Разные бывали революции. Английскую революцию 1688-1689 гг. назвали „славной революцией”. (...) „Истинную славу британской революции, — писал Джордж Маколей Тревельян, — составляет то, что она была бескровной, что не вызвала гражданской войны, что не было никакой резни и проскрипций, а главное — что было достигнуто общее согласие насчет религиозных и политических различий”.

Это согласие прошло испытание временем, принесло упрочение свободы в общественной жизни и практический компромисс в мире религиозных страстей. „Люди 1689 г. не были героями, — писал Маколей Тревельян, — Даже не так много среди них было по-настоящему порядочных. Но это были люди весьма сообразительные и в этот критический момент, наученные горьким опытом, они поступали так, как даже самые сообразительные не всегда поступают, то есть с разумом и умеренностью”. Опасность заставила находившихся в конфликте вигов и тори заключить компромисс, называемый Революционным договором. Договор сопровождался Актом терпимости, в котором одни видели право жить по своей совести, а другие — „неизбежный компромисс, заключенный с ошибочными взглядами”. (...) нам, недовольным из секты вечно неудовлетворенных и перепуганных, мечтается о чем-то похожем. Мы не хотим новых нравственных революций, примерки ежовых рукавиц, проскрипционных списков врагов, подозреваемых во враждебности, кандидатов в подозреваемых. Нам, недовольным, мечтается именно о такой помеси компромисса и здравого смысла. Мы, недовольные, не хотим новых революций в стране, которая еще не пришла в себя после нескольких предыдущих».

Текст Михника можно сопоставить со статьей Барбары Скарги «Против ненависти» («Газета выборча», 19-20 марта). Автор, видный философ (1919 г.р.), во время войны сражалась в рядах Армии Крайовой, в 1945-1955 гг. была узницей советских лагерей. Внимательно наблюдая атмосферу, господствующую в политической жизни, она пишет:

«Мне трудно молчать, трудно не выразить протест. Нельзя жить в атмосфере, господствующей в последнее время в нашей стране. (...) Все выше поднимается волна ненависти, разрушая нашу общественную жизнь. (...) Врага всегда можно найти, а толпу подзудить легко. В результате ненависть как грязь способна замазать всякую общественную деятельность — липкая и разрушительная, она готова развалить даже самое лучшее. Увы. Мы можем в этом убедиться, ибо сегодня она снова показывает свое остервенелое обличье. И никто на ее действия не реагирует, никто не осуждает — наоборот, есть такие, у кого полон рот нравственной революции, а ненависти они поддаются с охотой, словно соскучились по виселицам. Так, может, пора сказать „хватит”? Может, пришло время протеста порядочных людей, всех, кого при виде этих полных ненависти действий охватывает ужас? Почему мы позволяем подобные методы, почему позволяем разрушать ткань общества? Мои слова, наверное, некоторых возмутят. Ну и хорошо — может, они хоть на минуточку задумаются над тем, что делают. У меня рвется на уста только один горький вопрос: неужели ради политического удовлетворения таких ничтожных людей страдало и боролось за свободу мое поколение?»

Однако эти слова никого не возмутили. Более того — никого не затронули, прошли безо всякого отголоска. В атмосфере нарастающих предвыборных эмоций иначе быть и не могло: предвкушение их можно было ощутить во время парламентских дебатов 5 мая, которые предшествовали несостоявшемуся голосованию о роспуске Сейма, — это был воистину орвелловский «час ненависти», только не односторонней, а взаимной.

Но протест Барбары Скарги показывает одно: «мы», использованное в статье Михника, — это не какое-то pluralis majestaticus: оказывается, этих «недовольных из секты вечно неудовлетворенных» не так уж мало. Это не значит, что аргументация Михника всех убеждает. Полемизируя с ним, Стефан Несёловский, бывший политзаключенный и посол от правых, в статье «Кровь революции, умеренность Реставрации» («Газета выборча» от 30 апреля — 1 мая) подчеркивает, что автор «Этих ультра нравственной революции» упрощает историю, пытаясь свести к общему знаменателю крайние позиции глашатаев революции и их противников. Он пишет:

«Автор приравнивает (...) радикализм родом из эпохи Просвещения, отвергающий христианскую нравственность как источник права и общественного порядка, который восторжествовал во времена якобинцев, к попыткам восстановить этот порядок на основе нравственных принципов в правление французской Реставрации».

Отвергая эти упрощения и подробно анализируя «умеренность Реставрации» как «период лечения ран», Несёловский заканчивает свою полемику отсылкой к нынешнему положению в Польше:

«Правда, что идеологам и фанатикам сопутствует разнообразное жулье, жаждущее личных выгод. Робеспьер наверняка не воровал (...) и верил в возможность честного правления, которое осчастливит всех с помощью террора. Но он не был в состоянии справиться с гигантскими злоупотреблениями, сопровождавшими террор, со взятками, использованием насилия в собственных интересах. Что касается нацизма и коммунизма, тут трудно сказать, что жулье сопутствовало идеологам, — они сами были сплошное жулье.

Я ненавижу любые революции и диктатуры (...). Все они, в общем, ведут к одному и тому же: смерти, террору, лжи, унижению, нищете и лицемерию. Из двух зол лучше, если вместо революции мы будем иметь дело с еще одним предвыборным лозунгом, пустым обещанием великого „перелома”. Такие лозунги время от времени появляются в демократических странах. Если избиратели к ним прислушиваются, то, как правило, демократия оказывается под угрозой. Я, однако, убежден, что демократия в Польше найдет достаточно сил, чтобы защититься от очередной „революции” и ее боевиков».

Это «однако» заслуживает особого внимания, тем более что таких якобы «пустых лозунгов» прибывает и неизбежно начинается соревнование в радикализме.

Открытым остается вопрос, был ли польский «круглый стол» 1989 года аналогией британскому Революционному договору. Вероятно, можно находить тут какие-то сходства. Но на дворе у нас не XVII век, а вдобавок нет ясного подразделения на две партии. «Партия» «Солидарности» подверглась распаду на множество осколков, в игру вступили и те, кто раньше жил притаившись или сотрудничал с коммунистами (хотя бы те националисты, которых возглавляет Роман Гертых). Коммунисты, преображавшиеся во всё новые группировки, в последнее время перестали представлять собой значимую общественно-политическую силу, что, впрочем, явление положительное: в конце концов, они стояли за тоталитаризм (хотя и alla polacca, но и в таком виде это было малоприятно). Революция «Солидарности» сама себя пожирает, и, быть может, прав был Густав Герлинг-Грудзинский, предостерегавший, как бы бескровная революция не превратилась в революцию без крови в жилах. И не без основания в следующей статье («Будешь ли ты достаточным подонком?»), опубликованной уже после статьи Несёловского, Михник спрашивает:

«А сегодня мы спрашиваем, что с нами случилось? Почему мы заменили хартию прав человека на кредитную карточку, почему не так охотно перечитываем „Лорда Джима” Джозефа Конрада или „Чуму” Альбера Камю — книги наших мечтаний, ныне превратившихся в мечту о чековой книжке? Почему папский евангельский призыв „Зло добром побеждай!” не преобразил полных ненависти организаторов той или иной травли и поклонников истин из гэбешных архивов? Мы сегодня не любим наш мир. Мы себя плохо чувствуем в нашем мире. Почему? Разве когда-то, когда мы скандировали „Нет свободы без «Солидарности»!”, тот мир был прекрасен, а потом оподлился? Или, может, скорее, как писал Адам Загаевский, „мир двойной, поделенный, одновременно прекрасный и тривиальный, тяжкий и летучий, героический и трусливый”? Сегодня он кажется нам тривиальным, тяжким и трусливым. Почти каждый из нас переживает разочарование».

Да, это начало следующей важной статьи. И, может быть, — в чем я сомневаюсь, но, и сомневаясь, продолжаю надеяться, — эти статьи Михника станут зачином новой дискуссии о нашем самосознании, как это уже было, когда в ответ на книгу Адама Михника «Церковь, левые, диалог» [в русском переводе: «Польский диалог: Церковь — левые», Лондон, «Оверсиз», 1979] о. Юзеф Тишнер написал большую полемическую статью «Польская форма диалога». Существует ли еще какая-то форма польского диалога, или же, подозреваю, мы живем в пространстве множества монологов, которых никто уже не слушает и слушать не собирается?