ВЫПИСКИ ИЗ КУЛЬТУРНОЙ ПЕРИОДИКИ

Польша — страна католическая, это знает всякий, это подтверждают и многочисленные исследования. Неслучайно в августе 1980 г. одним из требований забастовщиков на Гданьской судоверфи, носившей тогда имя Ленина, была трансляция воскресной Божественной литургии по радио и телевидению. Что такое, однако, Церковь в сегодняшней Польше, какую она играет роль, как относится к демократии и как относятся верующие к Церкви? Этой проблематике посвящен интересный блок материалов в последнем номере варшавского ежеквартального журнала «Res Publica нова» (2004, №2). Подборку текстов открывает статья Мартина Круля «Горькие сожаления»:

«Почти все мы в Польше воспитаны в католических семьях, почти все прошли через основные таинства, и почти все, как показывает статистика, более или менее ходим в церковь. И уж наверняка все мы хотим, чтобы наши дети венчались, а до того приняли причастие и миропомазание. Во всех этих сферах секуляризация не сыграла в Польше значительной роли — точнее, не сыграла роли в польских нравах, ибо мы недостаточно знаем, насколько сильны во всех этих случаях чисто религиозные побуждения».

Тем не менее и у нас с Церковью затруднения, и у Церкви затруднения с нами. Это означает всего лишь, что Церковь давно уже перестала восприниматься как монолит и что верующие в Церкви выбирают свой путь. При этом не все духовенство способно ответить на их чаяния:

«Я слышу, — пишет Круль, — что молодежь ездит в воскресенье через пол-Варшавы, чтобы послушать священника, который известен умными проповедями. Некоторые из них жалуются, что есть Церковь умных священников и, мягко говоря, менее умных. (...) Я понимаю, что нельзя ожидать, чтобы тысячи священников, окормляющих паству в Польше, все до одного обладали выдающимися талантами и харизмой, но затруднение остается, потому что я не хочу, чтобы воскресная проповедь скорее смешила меня или возмущала, а это уже стало почти правилом; в лучшем случае она лишь наводит на меня скуку».

Разумеется, к этому можно отнестись как к нареканиям интеллигента, которому недостаточно авторитета священника, вытекающего лишь из того, что он священник. А Церковь, как подчеркивает Круль, «не любит интеллигентов и часто справедливо сомневалась в их способности соблюдать догматические предписания и повиноваться иерархии». Подводя итог такого отношения духовенства, он прибавляет: «При демократии интеллигенция не может задавать тон в Церкви».

Не может, так как интеллигентское понимание веры слишком сложно для основной массы верующих. Церковь выбирает скорее тех священников, которые способны дойти до этой основной массы. Выбирает их даже тогда, когда, как это происходит с пресловутым «Радио Мария», эти священники гласят шовинистические взгляды, которые не должны быть терпимы в Церкви. Иерархия поступает здесь, можно сказать, диалектически:

«Иногда она призывает «Радио Мария» к порядку, но его роль в существующей в Польше системе пропаганды веры, по мнению большинства членов епископата, настолько существенна, что не может быть и речи о каком бы то ни было запрете деятельности радиостанции. (...) иными словами, Церковь не осуждает того, как «Радио Мария» ведет учительство, ибо по сути дела эта практика общераспространена и за пределами радиостанции, в обычных повседневных поучениях большинства духовенства. Из этого следует, что Церковь не нашла способа обеспечить иное учительство в изменившиеся времена».

В таких обстоятельствах возникает склонность говорить о существовании как бы двух Церквей: той, что занимается «различными формами пропаганды для малых сих», и той, что отвечает потребностям тех, кто в вере «ищет эсхатологический аспект». Но на самом деле это не так:

«...говорить о двух Церквях в Польше и о глубоком разделении нет особого смысла. Есть только одна Церковь, и есть люди, потребностей которых Церковь не удовлетворяет, в результате чего они ведут поиски отчасти своими силами, отчасти при помощи не слишком многочисленных глубже мыслящих священников. Но это и всегда так было, только пропорции менялись. Попросту людей образованных и мыслящих глубоко, а также обладающих сильно укорененным чувством свободы совести теперь пропорционально стало гораздо больше, и в результате то явление, которое можно назвать верой рядом с верой, верой частной, индивидуальной, подвергающей сомнению отнюдь не догматы, а всего лишь мир представлений, господствующих в польской Церкви, стало куда значительней, чем прежде. А иерархическая Церковь совершенно с этим не справляется и способна лишь осуждать».

Это значит, что увеличивается число людей, которые «ставят себя вне Церкви как института». Причем речь идет не о «приватизации религии». Речь идет, продолжает Круль, «о ее «паскализации», т.е. о сведении к духовному и внеинституциональному — наконец, внеразумному — аспекту. Такая вера не требует размышлений, она очень проста и ускользает от всякого рационального анализа. Это, конечно, не то явление, с которым мы имеем дело в Польше. Рационализм и сциентизм стали идеей-фикс всей западной цивилизации. Однако Польша — дело особое, ибо в Польше вера всегда стояла выше разума. Неслучайно у поляков так мало католических мыслителей или того, что мы с известными сомнениями определяем как христианскую философию. (...) А в результате этого в польской Церкви выработался антиинтеллектуальный синдром».

В Польше ссылались скорее на «простонародную веру»:

«Сегодня исследователи религиозности, светские и церковные, всё тверже знают, что эта простонародная вера (...) — скорее форма обряда, нежели какого-то безграничного верования, которое не нуждается ни в рациональных соображениях, ни даже в размышлениях об истине. А из этого вытекают последствия для преподавания религии, в особенности для обучения молодежи. Очень много говорят насчет простой, не замутненной никакими сомнениями веры, при этом говорят это людям, у которых в этом возрасте как раз больше всего сомнений, и не только религиозных».

В долгосрочной перспективе такой подход может принести затруднения:

«...делая ставку (...) на простую веру в большей степени, чем на сложную связь веры и разума, польская Церковь выбирает легкий выход, однако в наше время, когда все больше образованных и мыслящих людей, такой выбор опасен для будущего Церкви и дурен для верующих».

Круль указывает тенденцию ставить нравственные поучения выше философствования:

«Я прекрасно знаю, что вмешиваться во все процессы цивилизации — отнюдь не задача Церкви, но неверно и то, что Церковь должна иметь лишь умеренную или прямо аскетическую паству. Думаю, что наряду с осуждением потребительского духа (...), осуждением справедливым, в Церкви должны делаться и попытки преобразить современную цивилизацию. В конце концов, Церковь совершала такие преобразования, такие духовные перемены уже неоднократно — от Контрреформации до Аджорнаменто. Наверное авторитет Церкви сегодня не так силен, как несколько столетий назад, зато идейный вакуум, характеризующий современную цивилизацию, дает удобный случай формулировать и, возможно, принимать новые предложения. С одним, однако, условием: что они не будут сводиться исключительно к критике всего современного и к поучениям, как по языку, так и по содержанию почерпнутым из иной эпохи».

Наконец Круль поднимает вопрос о взаимозависимости между Церковью и демократией:

«Я, естественно, не требую, чтобы Церковь стала таким же демократическим институтом, как множество других. Однако все мы привыкли к тому, что знаем не только почему принимаются те или иные решения, но и почему людей выбирают или назначают на те или иные посты (...). Мы хотим обладать (...) и некоторым надзором над решениями, которые нас косвенно или прямо затрагивают. Церковь же (...) так защищается от хотя бы частичной гласности и частичного контроля, что создается впечатление, будто с тех времени, когда армия вышла из-под контроля военных, Церковь осталась последним институтом, который во имя традиций, понимаемых как чистый консерватизм, не хочет признать неопасных для него принципов. (...) Церковь пока что не готова к самому умеренному приятию и впитыванию новых элементов демократической жизни (...). Ибо Церковь (...) правильно не принимая современность как таковую, в то же время — неправильно — отказывается понять (и сделать из этого выводы), что она существует в современном мире, на который можно влиять и который стоит менять, но не методами прежних времен».

Если Круль занимается жизненными (по крайней мере для некоторых) проблемами верующих, то Иоанна Подгурская в «Политике» (2004, №14) занялась делами неверующих. В статье «Практикующий неверующий» она демонстрирует один из парадоксов польской церковно-духовной жизни, состоящий в том, что люди скрывают свое неверие:

«Мы живем в стране, где распятия висят во всех государственных и общественных учреждениях и где продолжает действовать стереотип поляка-католика. В государственной школе полагается сообщить, будет ли ребенок ходить на Закон Божий, а учебный год начинается мессой. В публичной дискуссии декларация атеизма стала чем-то неуместным и ставит заявившего такое в ряды врагов Церкви и Папы-поляка. (...) От публичного раскрытия неверующих удерживает свежая историческая память: на протяжении полувека отношение к Церкви регулировалось политическими эмоциями. Демонстрация связи с Церковью была почти тождественна декларации оппозиционности. Атеизм же в свою очередь ассоциировался с объявленной государством борьбой против религии».

Отсюда возникло по сей день продолжающееся общественное давление, избавиться от которого довольно трудно:

«Как большинство неверующих ради святого спокойствия крестит детей, так же, опасаясь остракизма, они записывают своих детей на уроки Закона Божия. Тем самым ребенок получает практический урок лицемерия и конформизма, а также подтверждение тому, что неверие — это некое исключение, которое следует скрывать. Остальное зависит от ума и такта законоучителя. (...) Если брать в целом, то опасения массовой дискриминации детей, которые не ходят на Закон Божий, не подтвердились. Наоборот, в некоторых школах на них смотрят как на привилегированных: у них лишний свободный час, им не надо заучивать формулировки или приносить законоучителю листочки с переписанными грехами. Однако проявлений нетерпимости немало. (...) Хуже всего дела выглядят в провинции, где неучастие в религиозном культе недвусмысленно воспринимается как провокация против католического общества. (...) Неписаный принцип, согласно которому если ты в Польше не католик, то стесняйся и сиди тихо, приводит к тому, что неверующие взрослые нередко чувствуют себя как терпимые чужеземцы».

Создалась и практика религиозной цензуры:

«Оскорбление религиозных чувств — аргумент, который все сильнее влияет на культурную жизнь в Польше. (...) Имена некоторых художников подвергнуты запрету. Их выставки наталкиваются на протесты еще до открытия, и хотя никто их еще не видел, но в прокуратуру уже поступают доносы об их преступном характере. (...) Схоже выглядит и ситуация в польских кинотеатрах. «Последнее искушение Христа» Мартина Скорсезе так и не появилось в польском кинопрокате».

Эта проблема находит свои последствия и в общественно-политической жизни:

«Хочешь не хочешь, а неверующие финансируют Церковь. (...) Довольно частая практика — дары властей города местной епархии в виде земли или недвижимости (...). Переход государственных и муниципальных средств в руки Церкви — еще одна тема, на которую в Польше не удается вести нормальный разговор, ибо он может раздражить иерархов и вызвать обвинения в заядлом антиклерикализме. (...) диалога и дружественного сосуществования неверующих с Церковью не облегчает и тот факт, что польский антиклерикализм иногда приобретает довольно гнусную форму. Он бывает ядовитым, не переносящим возражений, готовым бросаться в атаку. Нетерпимое течение в Церкви вырастило брата-близнеца. (...) Разумеется, антиклерикалы и неверующие — не тождественные множества. (...) неверующим важно, с каким католичеством они живут в одном государстве. Будет ли это католичество о. Рыдзыка [создателя «Радио Мария»] (...) или католичество — вечная ему память! — о. Тишнера [капеллана «Солидарности», открытого к взаимопониманию автора книги «Польский вид диалога»]».

И это действительно важный вопрос, ибо он касается духовного состояния самой Церкви. Тем более важный, что со вступлением Польши в Евросоюз католическая Церковь должна будет позаботиться о своем состоянии больше, нежели делала это до сих пор.