ВЫПИСКИ ИЗ КУЛЬТУРНОЙ ПЕРИОДИКИ

В по­след­них об­зо­рах я что-то че­ресчур увлек­ся по­ли­ти­кой — зна­чит, при­шло вре­мя (хо­тя по­ли­ти­че­ский се­зон у нас ужас­но лю­бо­пыт­ный и да­же по­про­сту ужас­ный) вер­нуть­ся к де­лам по­серь­ез­нее. На этот раз я вы­брал бе­се­ды с пи­са­те­ля­ми.

На стра­ни­цах но­вой га­зе­ты “Дзен­ник” (2006, №15), пред­став­ляю­щей со­бой поль­ский ва­ри­ант не­мец­ко­го “Вель­та” и яв­но кон­ку­ри­рую­щей с “Га­зе­той вы­бор­чей” (ко­то­рая в борь­бе за со­хра­не­ние за­вое­ван­ных по­зи­ций бы­ла вы­нуж­де­на сни­зить це­ну — уже за од­но это мож­но по­лю­бить “Дзен­ник”), по­яви­лось ин­тер­вью Це­за­рия Ми­халь­ско­го с Яро­сла­вом Ма­ре­ком Рым­ке­ви­чем. Сти­хи Рым­ке­ви­ча, пе­ре­вод­чи­ка Ман­дель­шта­ма, в рек­ла­ме не нуж­да­ют­ся — это, вне вся­ко­го со­мне­ния, од­но из са­мых ори­ги­наль­ных яв­ле­ний по­сле­во­ен­ной поль­ской по­эзии. То же, на­до ска­зать, от­но­сит­ся и к его эс­сеи­сти­ке. Во всем его твор­че­ст­ве вид­но на­рас­таю­щее с течением вре­ме­ни от­ме­же­ва­ние пи­са­те­ля от то­го, что се­го­дня тво­рит­ся в ев­ро­пей­ской куль­ту­ре, и ни­че­го уди­ви­тель­но­го, что ин­тер­вью оза­глав­ле­но: “На­ша ци­ви­ли­за­ция сды­ха­ет, как ше­лу­ди­вый пес”.

Сды­ха­ет — не сды­ха­ет, а по­чи­тать сто­ит:

“На тер­ри­то­ри­ях, ко­то­ры­ми ов­ла­де­ла за­пад­ная ци­ви­ли­за­ция, ли­те­ра­ту­ра из­веч­но, с са­мо­го на­ча­ла сво­его су­ще­ст­во­ва­ния, бы­ла ча­стью ве­ли­ко­го за­мыс­ла — или, под­хо­дя не­сколь­ко ина­че, уча­ст­во­ва­ла в раз­лич­ных ве­ли­ких за­мыс­лах этой ци­ви­ли­за­ции. Со­вер­ше­нно оче­вид­ным это ста­ло с по­яв­ле­ни­ем в Ев­ро­пе хри­сти­ан­ст­ва. То­гда во­ца­ри­лось убеж­де­ние, что ли­те­ра­ту­ра уча­ст­ву­ет в не­ком ве­ли­ко­леп­ном эти­че­ском за­мыс­ле, что она долж­на по­мо­гать Бо­гу в про­цес­се спа­се­ния лю­дей — го­во­рить им, где не­бо, а где ад и что на­до сде­лать, что­бы ока­зать­ся там или там. Ко­гда этот за­мы­сел потерпел крах и был от­вергнут, потерпела крах и ли­те­ра­ту­ра: она уже не зна­ла, в чем ей уча­ст­во­вать. Смысл ее су­ще­ст­во­ва­ния на­чал сти­рать­ся, ста­но­вил­ся все более труд­ным для вос­при­ятия. (...)

Уча­ст­вуя в ве­ли­ких за­мыс­лах за­пад­ной ци­ви­ли­за­ции, ли­те­ра­ту­ра ни­ко­гда не отож­де­ст­в­ля­ла се­бя с ни­ми полностью. Час­то бы­ва­ло и так, что она го­то­ва бы­ла вы­сту­пать про­тив этих за­мыс­лов, счи­тая их бес­смыс­лен­ны­ми или ре­прес­сив­ны­ми. Но это то­же было своего рода уча­стие (...) Та­кие ве­ли­ко­леп­ные проявления му­же­ст­ва в за­щи­ту ци­ви­ли­за­ции или про­тив нее свидетельствовали о ве­ли­чии ли­те­ра­ту­ры, де­ла­ли ее чем-то осо­бен­но вле­ку­щим — и для пи­са­те­лей, и для чи­та­те­лей. (...)

В XVIII и XIX ве­ке, ко­гда зло сме­ша­лось с доб­ром, ци­ви­ли­за­ция по­ро­ди­ла но­вые за­мыс­лы, ко­то­рые долж­ны бы­ли осу­ще­ст­в­лять­ся с по­мо­щью ли­те­ра­ту­ры. Вы­вод из это­го та­ков: ев­ро­пей­ская ци­ви­ли­за­ция, ко­то­рая сей­час сды­ха­ет (как ше­лу­ди­вый пес) у нас на гла­зах, то­гда бы­ла еще жи­ва. Из раз­ных за­мы­слов сто­ит вспом­нить по­явив­шую­ся в XIX ве­ке (а мо­жет быть, в ко­нце XVIII) идею, ко­то­рую мож­но на­звать по­зна­ва­тель­ной. Ци­ви­ли­за­ция, ко­то­рой (по раз­ным слож­ным при­чи­нам) не уда­лось по­знать и опи­сать Бо­га, ре­ши­ла по­знать и опи­сать са­мое се­бя. Это пред­по­ла­га­ло су­ще­ст­во­ва­ние та­кой ли­те­ра­ту­ры, ко­то­рая бы­ла бы изо­бра­зи­тель­ной и реа­ли­сти­че­ской и це­лью ко­то­рой бы­ло бы ос­ве­дом­лять чи­та­те­лей о не­со­мнен­ном и не­оп­ро­вер­жи­мом су­ще­ст­во­ва­нии ми­ра.

По­след­ний ве­ли­кий за­мы­сел, ко­то­рый дол­жен был га­ран­ти­ро­вать един­ст­во и ос­мыс­лен­ность всей ев­ро­пей­ской ли­те­ра­ту­ры, был сфор­му­ли­ро­ван во вто­рой по­ло­ви­не XIX ве­ка (хо­тя не­ко­то­рые его эле­мен­ты бы­ли из­вест­ны на­мно­го рань­ше). Это был за­мы­сел ис­клю­чи­тель­но эс­те­ти­че­ский, и стои­ло ему поя­вить­ся, как ста­ло яс­но, что он предве­ща­ет за­пад­ной ци­ви­ли­за­ции ско­рую смерть. Согласно это­му за­мыс­лу, ли­те­ра­ту­ра долж­на бы­ла быть кра­си­вой — и ни­че­го боль­ше; ей не бы­ло раз­ре­ше­но по­учать, вос­пи­ты­вать, ин­фор­ми­ро­вать, по­зна­вать, а так­же сви­де­тель­ст­во­вать о чем-то ином, не­же­ли ее бес­ко­ры­ст­ная кра­со­та”.

Да­лее Рым­ке­вич го­во­рит, об­ра­ща­ясь к сво­ему со­бе­сед­ни­ку:

“Можете ли вы во­об­ра­зить ка­кой-то об­щий за­мы­сел ли­те­ра­ту­ры, к осу­ще­ст­в­ле­нию ко­то­ро­го мог­ли бы при­ло­жить си­лы и я, и ка­кой-ни­будь мой фран­цуз­ский кол­ле­га, и еще ка­кой-ни­будь не­мец­кий? До­ба­вим еще араб­ско­го кол­ле­гу, ко­то­рый жи­вет в Па­ри­же и по­то­му то­же ев­ро­пе­ец. Та­ко­го за­мыс­ла нет и не мо­жет быть. Сколь­ко пи­са­те­лей се­го­дня в Ев­ро­пе? Ну, пред­по­ло­жим, де­сять ты­сяч. И вот мы име­ем де­ло с де­ся­тью ты­ся­ча­ми за­мы­слов — де­ся­тью ты­ся­ча­ми представлений о том, чем долж­на быть ли­те­ра­ту­ра и за­чем ей су­ще­ст­во­вать. Ес­ли бы эти де­сять ты­сяч за­мы­слов пред­ста­вить в фо­не­ти­че­ской фор­ме, мы ус­лы­ша­ли бы не­чле­но­раз­дель­ное бор­мо­та­нье, визг, стон, скре­жет зу­бов­ный и вой, вы­ры­ваю­щие­ся из де­ся­ти ты­сяч уст. (...)

Ес­ли вы ме­ня спро­си­те, за­чем ис­тол­ко­вы­вать ли­те­ра­ту­ру, то я от­ве­чу, что ис­тол­ко­ва­ние во­об­ще сле­ду­ет за­пре­тить: сво­бо­да ис­тол­ко­ва­ния раз­ру­ши­ла един­ст­во и связ­ность ев­ро­пей­ской ци­ви­ли­за­ции. Ос­та­лись лос­ку­ты убеж­де­ний. Мо­их убеж­де­ний ни­кто не раз­де­ля­ет. Ве­тер еще но­сит об­рыв­ки бы­лых ве­ро­ва­ний. За­то уже не су­ще­ст­ву­ет ни­ка­ко­го за­мыс­ла, ко­то­рый по­зво­лил бы пи­са­те­лю об­щать­ся с чи­та­те­ля­ми и (что важ­нее) с ли­те­ра­ту­рой в це­лом, со всем ее про­шлым и всей ее кра­со­той. (...) У ме­ня, ко­неч­но, есть свой пи­са­тель­ский за­мы­сел, но есть и со­зна­ние, что мой за­мы­сел ни с чем здеш­ним не связан: это ис­клю­чи­тель­но мой ча­ст­ный за­мы­сел. И он со­став­ля­ет часть это­го виз­га и скре­же­та зу­бов­но­го. Ино­гда, же­лая се­бя уте­шить, я се­бе го­во­рю: ко­неч­но, су­ще­ст­ву­ет ве­ли­кий за­мы­сел, с ко­то­рым ты связан, — это об­щий за­мы­сел Ко­ха­нов­ско­го, На­бо­ров­ско­го, Кар­пин­ско­го. Но это од­ни лишь уте­ше­ния. Со­глас­но мо­ему за­мыс­лу, пи­сать сто­ит (то есть про­цесс пись­ма есть не­ко­то­рая цен­ность в ми­ре без вся­ких цен­но­стей), ибо толь­ко так я мо­гу са­мо­му се­бе от­дать от­чет в сво­ем опы­те. (...) Мо­гу са­мо­му се­бе о нем рас­ска­зать — и че­рез рас­сказ по­нять его. Это, соб­ст­вен­но, уже ис­чер­пы­ва­ет мой за­мы­сел, ибо я не су­мею от­ве­тить на во­прос, за­чем я хо­чу по­нять соб­ст­вен­ный опыт. (...) Без рас­ска­за ни­че­го по­нять не уда­ст­ся — рас­сказ ос­та­ет­ся не­об­хо­ди­мым ус­ло­ви­ем. Хо­ро­шо еще (хоть я и не знаю, по­че­му) за­риф­мо­вать рас­сказ. По­это­му имен­но по­эзия ка­жет­ся мне хо­ро­шим спо­со­бом от­дать се­бе от­чет в сво­ем соб­ст­вен­ном су­ще­ст­во­ва­нии. Но я не знаю, нуж­но ли се­го­дня ко­му-ни­будь (кро­ме ме­ня са­мо­го) то, что я та­ким образом от­даю се­бе от­чет в сво­ем су­ще­ст­во­ва­нии и рас­ска­зы­ваю, как я су­ще­ст­вую (тут, в этом са­ду в Ми­ля­ну­ве­ке)”.

И в за­клю­че­ние:

“Мы мог­ли бы пред­ста­вить се­бе (во­пре­ки то­му, что я ска­зал рань­ше) ка­кой-нибудь ве­ли­кий ли­те­ра­тур­ный за­мы­сел, на ко­то­ром нам, быть мо­жет, уда­лось бы ба­зи­ро­вать ев­ро­пей­скую ли­те­ра­ту­ру; он пред­по­ла­гал бы, что смысл и цель за­ня­тий ли­те­ра­ту­рой со­сто­ит как раз в том, что­бы от­дать се­бе от­чет в опы­те на­ше­го су­ще­ст­во­ва­ния, или, ины­ми сло­ва­ми, под­дер­жи­вать и ук­ре­п­лять ве­ли­кое со­об­ще­ст­во бы­тия — со­об­ще­ст­во жи­вот­ных, рас­те­ний и лю­дей. В рам­ки та­ко­го за­мыс­ла и я с мои­ми сти­ха­ми не­пло­хо бы вмес­тил­ся. Но это долж­но бы­ло бы со­еди­нять­ся с ка­ким-то ог­ром­ным и мощ­ным за­мыс­лом всей ци­ви­ли­за­ции, ибо то­гда сле­до­ва­ло бы так­же (и преж­де все­го) пред­по­ло­жить, что бы­тие или жизнь — это ка­кая-то цен­ность, а те­перь это­го (в Ев­ро­пе) сде­лать уже не уда­ст­ся, та­кая по­сыл­ка не­воз­мож­на. По­то­му-то судь­ба этой ци­ви­ли­за­ции уже ре­ше­на — и ка­кие-то дру­гие су­ще­ст­ва вско­ре возь­мут­ся здесь за ра­бо­ту”.

Ко­гда я чи­тал эти сло­ва, мне вспом­ни­лись ста­тьи и уче­ные тру­ды ве­ли­ко­го зна­то­ка Рос­сии Ма­риа­на Зде­хов­ско­го, од­ним из клю­че­вых по­ня­тий ко­то­ро­го был ци­ви­ли­за­ци­он­ный пес­си­мизм. Быть пес­си­ми­стом, что­бы в кон­це кон­цов по­бе­дить. Этим пу­тем по­том по­шли Вит­ка­ций, пред­ста­ви­те­ли “вто­ро­го аван­гар­да” с Ми­ло­шем и Че­хо­ви­чем, в по­след­нее вре­мя — Лем. И ко­гда Рым­ке­вич вы­ра­жа­ет свою не­уве­рен­ность в то­м, ин­те­ре­сен ли ко­му-ни­будь его за­мы­сел, то я за­даю сам се­бе во­прос, за­чем же он по­сы­ла­ет кни­ги из­да­те­лю, за­чем из­да­тель их вы­пус­ка­ет и, в кон­це кон­цов, от­ку­да этот ус­пех, ко­то­рым по­эт поль­зу­ет­ся у чи­та­те­лей...

Оче­вид­ной про­бле­мой ос­та­ет­ся функ­цио­ни­ро­ва­ние ли­те­ра­ту­ры в кон­тек­сте мас­со­вой куль­ту­ры, в этом жут­ком ус­ко­ре­нии, про­из­во­дя­щем все но­вых “звезд”, в пла­виль­ном кот­ле, где сме­шива­ют­ся язы­ки. Вы­ра­жая свое от­но­ше­ние к этим яв­ле­ни­ям, Кшиш­тоф Ка­ра­сек, один из ве­ду­щих по­этов кру­га, на­зы­вае­мо­го “но­вой вол­ной” или “по­ко­ле­ни­ем 68‑го го­да”, в ин­тер­вью, оза­глав­лен­ном “По­эты не хо­дят гур­том...”, ко­то­рое взял у не­го Петр Шевц (“Но­ве ксён­жки”, 2006, №5), кон­ста­ти­ру­ет:

“Для ме­ня (...) крас­ной тряп­кой бы­ла мас­со­вая куль­ту­ра. Я, кста­ти, и не счи­таю ее куль­ту­рой — это куль­тур­ная ин­ду­ст­рия. Ес­ли очень хо­ро­ше­го пи­са­те­ля или очень хо­ро­ше­го ху­дож­ни­ка вклю­чить в рас­про­стра­не­ние мас­со­вой куль­ту­ры, это при­во­дит — при ил­лю­зии со­ци­аль­ной ве­со­мо­сти — к сво­его ро­да про­сти­туи­ро­ва­нию про­из­ве­де­ния. Про­из­ве­де­ние обыч­но сто­ит на рас­пу­тье: пи­шешь или ри­су­ешь для тех, ко­го зна­ешь, но и для тех, ко­го не зна­ешь. Есть по­эты, ко­то­рые пи­шут за­ме­ча­тель­ные сти­хи, но твор­че­ст­вом эти сти­хи я бы не назвал. Это ли­те­ра­тур­ная про­дук­ция. Вы­со­кой про­бы. Твор­че­ст­во со­сто­ит в том, что пе­ре­смат­ри­ва­ешь са­мо­го се­бя, свои пре­ды­ду­щие до­сти­же­ния. А тут мы име­ем де­ло с пре­крас­но упа­ко­ван­ны­ми, но пус­ты­ми про­дук­та­ми. Это не твор­че­ст­во, а по­вто­ре­ние. Ибо по­вто­ре­ние, ум­но­же­ние — это и есть суть мас­со­вой куль­ту­ры, в то вре­мя как суть твор­че­ст­ва — не­по­вто­ри­мость. Мож­но на­пи­сать де­сять сти­хо­тво­ре­ний “на од­ну и ту же те­му”, но за­чем? Пши­бось тре­бо­вал вы­би­рать из них од­но — луч­шее. От­бор про­ис­хо­дит как в сфе­ре сло­ва, ком­по­зи­ции, так и са­мих уже на­пи­сан­ных тек­стов. Пши­бось го­во­рил, что сти­хо­тво­ре­ние есть од­но­ра­зо­вый акт: хо­ро­ший по­эт не мо­жет на­пи­сать двух ана­ло­гич­ных сти­хо­тво­ре­ний. Дру­гое, че­го я не люб­лю, — это мо­ло­деж­ная куль­ту­ра, этот не­ряш­ли­вый язык, из ко­то­ро­го каж­дую ми­ну­ту вы­ны­ри­ва­ет ка­кой-ни­будь „блин”. Ма­слов­ская (ко­то­рую мы пред­став­ля­ли на стра­ни­цах “Но­вой Поль­ши”. — Л.Ш.) счи­та­ет­ся ве­ли­ким от­кры­ти­ем, в то вре­мя как это ли­те­ра­тур­ный сор­няк. Эта био­ло­гия, ли­те­ра­тур­ная „эм­пи­ри­ка” — прой­дет. Те поль­ские по­эты, ко­то­рые под­ра­жа­ли Ал­ле­ну Гинз­бер­гу (и дру­гим „по­этам ули­цы”), в поль­ском язы­ке со­вер­шен­но не слыш­ны”.

Рым­ке­вич ро­дил­ся в 1935 г., Ка­ра­сек — в 1937‑м, но так по­лу­чи­лось, что Рым­ке­вич де­бю­ти­ро­вал как пред­ста­ви­тель “по­ко­ле­ния 56‑го го­да”, а Ка­ра­сек — 68‑го. Мо­жет быть, сто­ит по­чи­тать, что име­ет ска­зать ав­тор по­мо­ло­же — про­за­ик Ма­цей Дай­нов­ский, ав­тор двух сбор­ни­ков рас­ска­зов, доб­ро­же­ла­тель­но встре­чен­ных кри­ти­кой. В ин­тер­вью кра­ков­ско­му еже­квар­таль­но­му жур­на­лу “Сту­ди­ум” (2006, №2), от­ли­чаю­ще­му­ся вы­со­кой куль­ту­рой из­да­ния, пи­са­тель, в ча­ст­но­сти, го­во­рит:

“Я во­об­ще смер­тель­но серь­ез­но от­но­шусь к про­цес­су пись­ма. К „ин­сти­ту­ту ли­те­ра­ту­ры” у ме­ня идо­ло­по­клон­ни­че­ски на­бож­ное от­но­ше­ние (это, го­во­рят, ин­фан­тиль­но). В свя­зи с этим я пи­шу ма­ло и с тру­дом (ни­ка­ких ор­газ­мов, ско­рее фру­ст­ра­ция и бо­ли во всем нут­ре, от­нюдь не в пе­ре­нос­ном смыс­ле, а ко­гда кон­чаю пи­сать, то еще дол­го ни­че­го не мо­гу де­лать). Я со­вер­шен­но серь­ез­но ду­маю, что поч­тен­ную да­му (ли­те­ра­ту­ра на­ша из глу­хой про­вин­ции, но не из де­рев­ни!) не щип­лют, раз­го­рев­шись по­хо­тью. (...) По­то­му что ли­те­ра­ту­ра — это по­зна­ние, а зна­чит, еще и пре­одо­ле­ние или пе­ре­ис­тол­ко­ва­ние мыс­ли­тель­ных и сло­вес­ных схем. (...) Я, по­жа­луй, со­зна­тель­но не про­из­во­жу сво­его чи­та­те­ля. Ес­ли же все-та­ки най­дут­ся та­кие, кто за­хочет про­чи­тать ка­кой-то рас­сказ до кон­ца, а мо­жет быть, да­же ко­гда-ни­будь к не­му вер­нуть­ся, то я край­не до­во­лен.

Ме­та­ли­те­ра­тур­ные мо­мен­ты? Это­го я, соб­ст­вен­но, до кон­ца не в си­лах объ­яс­нить. Ну да, они есть. От­час­ти со­зна­тель­но, от­час­ти — нет. Мо­жет, я так про­бую всту­пить в диа­лог с ве­ли­ки­ми ли­те­ра­тур­ны­ми тра­ди­ция­ми (т.е. са­мо­воль­но чу­точ­ку воз­во­жу се­бя в вы­со­кое до­сто­ин­ст­во)? (...)

Сло­ва долж­ны по­мо­гать — а что еще им де­лать... И ли­те­ра­ту­ра, ве­ро­ят­но, то­же для это­го (из всей со­вре­мен­ной тео­рии ли­те­ра­ту­ры силь­нее все­го я пе­ре­жи­ваю сло­ва Ри­ке­ра об эти­че­ском го­ри­зон­те чте­ния). Это, по­жа­луй, ско­рее де­ло ве­ры и убеж­де­ний, не­же­ли ло­ги­ки. (...) С дру­гой сто­ро­ны, са­мо со­зна­ние то­го, что сло­ва — не­до­ста­точ­но гиб­кий ме­ди­ум для пе­ре­да­чи дей­ст­ви­тель­но­сти, а вся­кое вы­ска­зы­ва­ние (в том чис­ле и ли­те­ра­тур­ное) ос­та­ет­ся ус­лов­но­стью, — это ско­рее бре­мя. Труд­но се­го­дня го­во­рить серь­ез­ные ве­щи серь­ез­ным то­ном, и в этом в рав­ной мер ви­но­ва­ты гу­ма­ни­тар­ные на­уки (при­мер­но со вре­мен Кан­та и Гум­больд­та) и на­уки о при­ро­де (по край­ней ме­ре со вре­мен Эйн­штей­на и Гей­зен­бер­га). Та­ко­во на­сле­дие на­ше­го вре­ме­ни: мир как буд­то ус­кольз­нул за пре­де­лы до­сти­жи­мо­сти сло­ва, за пре­де­лы до­сти­жи­мо­сти куль­ту­ры, ба­зи­рую­щей­ся на этом сло­ве. То есть его мож­но в сло­ве ре­кон­ст­руи­ро­вать, но на­до все вре­мя иметь в ви­ду, что это ре­кон­ст­рук­ция. Отя­го­щен­ная ошиб­ка­ми — ис­то­ри­ей, со­ци­аль­ной и да­же по­ли­ти­че­ской обу­слов­лен­но­стью, соб­ст­вен­ным не­со­вер­шен­ст­вом пи­са­те­ля. Ну и как тут не сме­ять­ся, да­же ес­ли во­все не до сме­ха? Со­вре­мен­ная кар­ти­на дей­ст­ви­тель­но­сти просто за­го­ня­ет на иро­ни­че­ские по­зи­ции. Но я ду­маю — это опять-та­ки боль­ше во­прос убеж­де­ний, чем ар­гу­мен­тов, — что ли­те­ра­ту­ра так или ина­че долж­на воз­да­вать спра­вед­ли­вость зри­мо­му ми­ру. Ибо за­чем то­гда она во­об­ще? Ма­лы­ми шаж­ка­ми, общими уси­лия­ми мы при­бли­жа­ем­ся к ка­кой-то ис­ти­не, что-то рас­кры­ва­ем — пусть да­же (жал­кие) гра­ни­цы на­ших воз­мож­но­стей”.

И в за­клю­че­ние еще од­но рас­суж­де­ние Ма­цея Дай­нов­ско­го:

“Мас­са (имя им мил­ли­он) чет­верть­ин­тел­ли­ген­тов, хо­ро­шо уст­ро­ив­ших­ся в СМИ, имен­но та­ким (уп­ро­щаю­щим, со­кра­щаю­щим. — Л.Ш.) об­ра­зом по­ни­ма­ет свои обя­за­тель­ст­ва пе­ред тра­ди­ция­ми — те­ми, что бы­ли, и те­ми, что бу­дут, т.е. те­ми, ко­то­рые мы все вме­сте со­зда­ем. У ме­ня это от­нюдь не вызывает сме­ха — ско­рее при­во­дит в бе­шен­ст­во. Ты об­ра­ти­ла вни­ма­ние, что юби­лей Миц­ке­ви­ча во­об­ще не был от­ме­чен те­ле­ви­де­ни­ем? Да­же го­су­дар­ст­вен­ным, „не­су­щим мис­сию”? Ми­ну­та в „Новост­ях”? Ни­кто уже не нуж­да­ем­ся в Миц­ке­ви­че да­же по празд­ни­кам? Да­же в 150‑ю го­дов­щи­ну смер­ти? Му­ми­фи­ци­ро­ва­ли че­ло­ве­ка, да­же не до­чи­тав до кон­ца, и пусть се­бе по­ко­ит­ся на Ва­ве­ле, хо­ро­шо, что ма­ло мес­та за­ни­ма­ет? А мо­жет, нуж­но со­брать де­нег на гроб по­боль­ше — бы­ло бы то­гда на чем ус­та­но­вить рек­лам­ный щит? Это да­же не скан­дал, а обыч­ное бляд­ст­во”.

Вот и раз­би­рай­ся. Сды­ха­ет эта ци­ви­ли­за­ция (как ше­лу­ди­вый пес) или не сды­ха­ет? Фак­том ос­та­ет­ся то, что об­ще­ния меж­ду ли­те­ра­тур­ной мо­ло­де­жью и ста­рей­ши­на­ми кот на­пла­кал. Ес­ли бы Рым­ке­вич, ав­тор за­ме­ча­тель­но­го цик­ла книг в про­зе о Миц­ке­ви­че, про­чи­тал это ин­тер­вью с млад­шим кол­ле­гой, мо­жет, он не так бо­ял­ся бы за бу­ду­щее? А мо­жет, все так же бо­ял­ся бы — ни­ко­гда не зна­ешь, как что сло­жи­лось бы.