СЕРЫЙ ЦВЕТ РУЖЕВИЧА

Новый сборник стихов Тадеуша Ружевича озаглавлен «Серая зона». Эпиграфом к одноименному стихотворению взяты слова Людвига Витгенштейна, который говорит, что серый цвет — нейтральный, примиряющий крайности; но он же, как говорится в приведенной цитате из сочинений психолога Антония Кемпинского, — цвет депрессии. Это стихотворение — своеобразный трактат об индивидуальности человеческого опыта, который размещается в сером: «моя серая зона / постепенно наплывает на поэзию // белое не вполне тут белое / черное не вполне черное / берега этих нецветов / встречаются», Не в первый раз Ружевич ссылается на понятие «серого человека», такого как все. Но в то же время невозможно абстрагироваться и от другой ссылки — от того, что стало заглавием книги: «серая зона» — это все-таки область деятельности (преимущественно экономической, но не только), ускользающей от публичного (государственного) контроля; деятельности преступной, нелегальной — такой, как контрабанда или отмывание денег, и все эти семантические контексты здесь важны.

Но что же она такое, «моя серая зона», о которой идет речь в стихотворении? Очертания ответа выплывают из следующих за этими слов: «мир в котором мы живем / это цветное головокружение / но я в этом мире не живу / меня лишь невежливо разбудили / а можно ли разбудить вежливо». И опять: «цветное головокружение» — один из распространенных ныне рекламных лозунгов или заголовков в глянцевых журналах. И скорее очевидно, что поэт — а речь идет о поэте, не о каком-то там «лирическом герое» (прав был Бродский, когда писал, что в поэзии речь в конечном счете всегда о самом поэте), — в таком мире не «живет»; тем не менее он этот мир наблюдает, видит, присматривается к нему, пробужденный ото сна, в котором царит серое: «вижу / в зеленой траве / рыжий кот охотится на / серую мышь». Иначе видит мир художник, живописец, который, по словам поэта, «говорит мне, что не видит цветов», и у которого «палитра серая»: он «видит серого кота / который в серой траве / охотится на серую мышь».

Как может вытекать из поэтического повествования, «серая зона» — издавна область бытования Ружевича. Теперь это пространство начинает поглощать самого поэта.. В этом контексте есть смысл привести слова из стихотворения, написанного под конец 1940 х: «я кто знает один только вкус / экзотический — вкус корицы / серый человек с воображением / куцым каменным и безжалостным». Их стоит привести еще и потому, что они очень явственно показывают, насколько последние книги Ружевича — а его поэтическая активность в последние годы поразительна — остаются все повторяемым подведением итогов экзистенциального и поэтического опыта и все возобновляемой попыткой его переоценки. Они остаются такой попыткой и тогда, когда поэт — как в последней части своего сборника, озаглавленной «Аппендикс», — вступает в искусную и в то же время насыщенную юмором игру с одним из учителей своей поэтической молодости Леопольдом Стаффом. Можно вспомнить, что в свое время Ружевич готовил к печати избранное Стаффа, где, воздавая почести Старому Поэту, писал, что драмой его поэзии стало то, что теперь нельзя уже писать «языком Муз», а надо писать «человеческим языком». Публикуя уже в наше время свои поэтические примечания к стихотворениям Стаффа, Ружевич пишет в предисловии: «Глубокоуважаемый и дорогой друг, я называл Вас, всегда с почтением и любовью, „Старым Поэтом”... но заглянул в „календарь”, и оказалось, что я уже старше Вас на год, а может, и на два! И теперь могу говорить о „Польдике” как о младшем брате...»

Возможно, этот «Аппендикс» — самая важная часть в сборнике. На вид легкая, игровая, а на самом деле выводящая на обозрение читателя мотивы, проблемы, мифы и людей (хотя бы Льва Толстого), всегда игравших важную роль в поэзии Ружевича. Эти стихи, иногда новые варианты опубликованных раньше, не только свидетельствуют о жизненной силе поэтического воображения, каменного и безжалостного, но и о все нарастающей дистанции по отношению к самой поэзии, в том числе и своей собственной.