КУЛЬТУРА И РЕЛИГИЯ КАК СОСТАВНОЙ ЭЛЕМЕНТ ДУХОВНОЙ СВЯЗИ С РОССИЕЙ

Думая о той духовной связи, которая соединяет ценности русских и поляков, я вспоминаю события сорокалетней давности. Будучи учащимся лицея им. Болеслава Храброго в Пётркове-Трибунальском, я не хотел вступать в две организации, носившие тогда массовый характер. Это были Союз социалистической молодежи и Общество польско-советской дружбы. В конце концов школьные власти смирились с тем, что я не буду принадлежать к социалистической молодежи, но одновременно сообщили мне, что польско-советской дружбе альтернативы нет. И мою фамилию без моего согласия включили в список официальных глашатаев польско-советской дружбы, хотя я, желая этого избежать, уже записался в Общество польско-исландской дружбы. Сорок лет спустя, когда слово "советский" уже утратило свой традиционный смысл, я рад, когда с точки зрения пастыря нахожу многие ценности, объединяющие два близких славянских народа и указывающие общие цели, важные в конкретизации метафоры о "двух легких" Европы, повторяемой Иоанном Павлом II вслед за Вячеславом Ивановым. Память об этой метафоре остается особенно важной в обстоятельствах, когда нам никак нельзя допустить, чтобы нынешняя восточная граница Евросоюза стала анлогом прежней берлинской стены.

Диалог с точки зрения культуры

Если из достояния всемирной культуры вычеркнуть шедевры русских авторов, мы оскудеем, потеряв великих классиков литературы, духовности, метафизики. Вопросы о зле, совести, вине, которые ставили герои Достоевского, возвращаются во все новых поколениях и в разных культурных кругах. Уже попытка найти на них ответ представляет собой отражение определенной концепции человека как существа этического, не останавливающегося на прагматических интересах, которые облегчают победу в биологической борьбе за существование. Эта классическая открытость русской культуры к всечеловеческим ценностям идет рука об руку с присущей Востоку высокой оценкой духовного измерения человеческого бытия. Мы находим это как в русской монашеской традиции, показывающей важность созерцательного подхода к жизни, так и в высказываниях знаменитого режиссера Андрея Тарковского о необходимости свидетельствовать о христианской вере в современном мире. Специфика этого подхода так важна для полного развития человека, что Иоанн Павел II неоднократно повторял: долг нашего поколения - координировать функционирование "двух легких": рациональной традиции Запада и созерцательного подхода Востока.

Иной тип эмоциональности, господствующий на Востоке, играет решающую роль в специфике тамошнего подхода ко многим областям культуры - специфике, на которую Запад реагирует восхищением, сопутствующим открытию нового мира. Андре Жид, демонстрирующий во французских реалиях прямо-таки ностальгическую тоску по новой поездке в Россию, показывает эту специфику, в которой неповторимо - словно в музыке русских композиторов - сплавляются воедино размах огромных пространств, колорит славянской эмоциональности, задумчивая меланхолия размышлений над мистерией мира. Можно было бы задавать вопрос, не составит ли сегодня эта культура серьезной альтернативы культурным предложениям Запада, если бы в истории России не появились трагические по своим последствиям прожекты, выдвинутые Лениным и его большевистскими продолжателями. Ленин со своей концепцией "нового советского человека" распространил на культуру идеологическое понятие классовой борьбы. Он же поручил Надежде Крупской убирать из библиотек труды классиков - Платона, Фомы Аквинского, Декарта, Канта. Горестные последствия этого подхода по сей день проявляются в общественных чувствах, особенно в позиции отрицания "гнилого Запада" и недоверия к нему.

Ленинская патология оставила неизгладимый след трагизма в русской культуре. Символом этого трагизма останутся колымские лагеря и книги Солженицына. Понятно, что в культуре Европы ХХ века много внимания уделяется тому варварству, символом которого остается Освенцим. Однако варварство под знаком Колымы тем более трагично, что идеологический фанатизм в нем был обращен также против своего народа и вносил понятие классового врага даже внутрь семей, связанных общностью крови и чувств. Свидетельства о тех годах, сохраненные выжившими в лагерях, должны стать горьким уроком гуманизма для всего мира. Они показывают, как легко можно преобразить прометейские мечты о социальном освобождении в тоталитарную систему, построенную на презрении к человеческой личности. Поэтому трагический опыт России ХХ века несет важное обращение ко всей человеческой семье. Осознание российских драм позволяет нам лучше понять суть европейской культуры.

Ленинизм вместо диалога?

Памятуя о трагедии России в прошлом веке, легко впасть в ложное представление о современных россиянах, видя все общество духовными наследниками Солженицына или о. Александра Меня. Между тем период коммунизма оставил глубокие еще и сегодня следы в психике. Когда на Западе говорили о homo sovieticus'е, давая этому негативную характеристику, в России сам автор этого термина Александр Зиновьев, логик, отчасти близкий кругам диссидентов, доказывал, что Запад не способен ни понять суть русской души, ни объективно представить то, что составляет специфику российских традиций.

Такого мнения не защитишь, утверждая, что Россия нуждается в особой этике или же в собственном варианте прав человека. Зато возможен подход, при котором в иерархии ценностей смещены некоторые акценты с учетом специфики российского опыта. Помню, как после одного из интервью, которые я давал в Москве радиостанции, обращающейся в основном к интеллигенции, меня попросили, чтобы в следующем интервью я не пользовался прилагательным "экуменический". Я спросил, почему. Мне объяснили: "Многие наши слушатели считают, что этот термин прежде всего отражает политкорректность". Могу допустить, что в основе этой просьбы лежал какой-то локальный опыт: кто-то, прославляя экуменизм, сам вел себя не слишком экуменически. Я старался понять намерения моих хозяев и отнестись к ним с уважением. Однако такое уважение невозможно, когда суть русской души пытаются определять в категориях, разработанных Лениным и ленинской партией большевиков.

Только некритический оптимист мог бы ожидать, что ленинский этап окончательно миновал, не оставив заслуживающих внимания следов даже в подсознании граждан. Лично я высоко ценю роль русской интеллигенции, которая старается противодействовать культурным реликтам ленинизма. Высоко ценю представителей науки, журналистов, деятелей культуры, с которыми мне довелось встречаться в Москве и Петербурге на собраниях, посвященных преодолению духовных заболеваний, которые оставил коммунизм. Помню, как я взволновался, узнав, что одна из участниц встречи, посвященной современной духовности, специально приехала из-за Урала, проехав более двух тысяч километров. Однако наше волнение не должно заставлять нас уходить от вопросов о статистических показателях веры и ни в коем случае не уполномачивает пренебрегать положением, при котором ленинский стиль мышления встречается даже внутри христианских общин.

Ленинизм вместо молитвы?

Ведя поиски новых форм сотрудничества с Востоком, проводя научные конференции в Люблинском католическом университете, мы стараемся приглашать богословов с территории бывшего СССР. На протяжении нескольких лет лучше всего развивалось сотрудничество с Минским гуманитарным университетом, где богословский факультет возглавлял митрополит Филарет (Московский Патриархат). В настоящее время попытки польской Церкви развивать диалог, выходящий за границы Евросоюза, предпринимаются скорее на уровне личных контактов, нежели связей между учреждениями. Их проявлением остается участие молодежи из России в польских паломничествах в Ченстохову или участие русских детей в совместных летних лагерях, организуемых церковной благотворительной организацией "Caritas" ("Милосердие").

С большой надеждой и сочувствием я наблюдаю воздвижение культурных мостов сотрудничества, которым занимаются редакция и сотрудники журнала "Новая Польша". Его главный редактор Ежи Помяновский, проживший в России восемь лет своей жизни, представляет линию диалога культур, которая весьма близка папской метафоре о двух легких. С доверием смотрю я и на предпринимаемые в других странах попытки преодолеть ленинскую враждебность к Западу. Важный фактор, связующий русских исповедников православия и католиков из Северной Италии, - поклонение св. Николаю Чудотворцу, прах которого покоится в кафедральном соборе итальянского города Бари. Президент Путин передал в дар жителям Бари монументальный памятник св. Николаю и высеченные в бронзе слова о духовной близости российских и итальянских почитателей святого. Текст написан по-русски и по-итальянски, и его с интересом читают не только туристы, но и верующие, направляясь в собор на Божественную литургию. Скептики прибавляют свой комментарий: интересное знамение времени, по их мнению, состоит в том, что текст, прочтенный прямо перед участием в евхаристическом богослужении, подготовлен бывшим офицером КГБ. Важнее, однако, то, что подобные символы позволяют преодолевать реликты ленинской ментальности и искать общие ценности, связывающие католичество и православие, культуру Востока и Запада.

Многое для содействия сближению двух великих традиций делает архиепископ Венский кардинал Кристоф Шёнборн. Несколько лет назад, ища новые пути диалога, кардинал Шёнборн вместе с Патриархом Алексием принял участие в экуменическом богослужении в одном московском храме. В то время как собравшиеся в храме верующие молились о духе единства, на улице проходил демонстрация, протестовавшая против допуска еретиков в православные храмы. Демонстрацией руководила темпераментная активистка, которую собравшиеся на улице зрители окрестили "Пассионарией". Выходя из храма, заинтригованный кардинал спросил, кем была "Пассионария" раньше, когда еще не устраивали экуменических молебнов католиков и православных. И услышал в ответ, что она была секретарем то ли райкома, то ли еще какого-то комитета КПСС. Мы видим весьма печальный феномен: попытку переживать религиозные ценности в категориях, близких партийным идеологам и активистам.

Этот случай отнюдь не единственный. Можно привести подобные примеры событий, происшедших восемь лет спустя, когда российские власти не дали согласия на то, чтобы родившийся в Польше епископ Ежи Мазур вернулся в свою Иркутскую епархию из заграничной поездки. В поддержку решения властей проводились уличные демонстрации, где идеологические лозунги решительно господствовали над религиозными. Один журналист задал тогда участникам такой демонстрации вопрос: "Почему вы конкретно против возвращения епископа Мазура?" - "Потому что он с Запада". - "А почему это, на ваш взгляд, так важно?" - "Потому что Запад - это растление и благополучие".

Выход из нынешнего тупика в диалоге с православием может оказаться крайне нелегким, если возвещению Евангелия Иисуса Христа будут стараться задать тон люди с ментальностью вождя большевиков. Развивавшееся ими в течение 70 лет идеологическое запугивание Западом оставило в широком общественном сознании мощные барьеры, которые функционируют не хуже Берлинской стены. Разрушить эти барьеры будет потруднее, чем ту стену. Среди факторов, затрудняющих достижение единства, нужно назвать также действующее по сей день во многих кругах отождествление религиозной принадлежности с национальной. Особенно вредят диалогу примитивные лозунги типа "Поляк - католик", "Русский - православный", "Индус - индуист". Ситуация еще больше запутывается, когда религиозное содержание заслоняется "фольклором", выдержанным в духе партийных лозунгов. Независимо от встречающихся трудностей следует в духе Тайной вечери осуществлять Христово желание, "чтобы были все едино" (Ин 17,22). Надо также поддерживать живое сознание того, что диалогу культур и экуменическим поискам единства нет никакой серьезной альтернативы.

Истина Евангелия или условности закона?

В широко функционирующих схемах открытый к духовному Восток противопоставляют равнодушному, сытому Западу. Возможно, такое противопоставление удалось бы поддержать на метафизическом уровне, считая, что на востоке Европе существует естественная устремленность к Богу, которую труднее заметить на Западе, где господствуют потребительство и погоня за успехом. Однако статистика в своем красноречии безжалостна.

Статистические данные по Западной Европе свидетельствуют, что число католиков, регулярно участвующих в воскресной Божественной литургии, остается там на уровне 1%. Из сведений, которые я получил от своих православных друзей, следует, что на Светлое воскресенье 2003 г. в Москве насчитали 83 тыс. участников пасхальной литургии. Принимая во внимание, что население Москвы составляет 11 млн. жителей, это дает показатель 0,75% - куда ниже, чем показатели Западной Европы, если вдобавок учесть, что на Пасху в церковь ходят даже те, кто не ходит туда регулярно.

На это тревожное красноречие цифр я обратил внимание во время одной европейской экуменической встречи. Я предлагал тогда вести экуменическое пастырское взаимодействие, особенно в сфере культурных перемен: круги, недавно подвергавшиеся идеологической индоктринации, теперь оказались в совершенно другой атмосфере, где религиозные и общечеловеческие ценности разрушает погоня за успехом, подчиненная только законам свободного рынка. В таких обстоятельствах следует объединить усилия, чтобы осуществить Христов завет о долге проповедовать Евангелие всей твари (Мк 16,15). В нынешней пастырской практике слова Христа надо решительно поставить выше юридических теорий о "канонической территории" или взаимных обвинений в прозелитизме. Если мы этого не сделаем, история оценит нас весьма сурово за то, что мы не распознали важных знамений времени, когда Христос нуждается в современных апостолах, а не в сторонниках устарелых теорий, выработанных в общественно-культурном контексте, отличающемся от условий современного мира.

В ответ на мои аргументы было развито довольно справедливое объяснение, согласно которому социологическая статистика не в состоянии отразить всю глубину религиозных переживаний, ибо русский народ устремляет всю свою жизнь к религиозным ценностям, независимо от каких бы то ни было эмпирических обследований. Никакие опросы и анкеты не в состоянии учесть глубочайших религиозных побуждений. Поэтому нет объективных причин драматизировать при оценке религиозных позиций общества, которое сумело пережить этап государственного атеизма.

Стараясь не драматизировать, я все-таки считаю, что существуют серьезные основания полагать, что сегодняшнее культурное положение в бывших коммунистических странах бросает нам, пастырям, особый вызов. Разделяя надежду на то, что как действие благодати Божией, так и глубочайшие религиозные побуждения могут оказаться куда более оптимистическими, чем это вытекает из статистики, я еще раз обратился к эмпирическим данным, которыми пастырям нельзя пренебрегать. Московская статистика разводов, прерывания беременности, семейных кризисов ужасающа. Тревожат также лишь частично публикуемые показателя заражения ВИЧ-инфекцией. Вынесенное из коммунистических времен употребление самогона как всеобщего наркотика несет с собой множество проблем, требующих особой заботы. Эти проблемы существовали и в других республиках бывшего СССР; ложная антропология ленинизма выражалась там в систематическом уничтожении общечеловеческих ценностей. Противодействие нравственному опустошению требует ныне интегрированного взаимодействия многих разных кругов - взаимодействия, похожего на то, которое сопутствует землетрясениям или эпидемиям.

Пастыри из Польши, отправляющиеся с помощью на Украину, встречаются там с пониманием и готовностью к сотрудничеству со стороны как гражданских властей, так и православного духовенства. Безосновательными оказались первоначальные опасения, что они будут полонизировать или ностальгически ссылаться на довоенные времена, когда Западная Украина принадлежала Польше. Профилактические страхи развеяло время, и оказалось, что в новых реалиях пастырского окормления общность веры, порожденная водой святого крещения, намного важнее этнической общности, порожденной кровными узами. Проблемой, которую надо решить, остаются поиски подобных форм сотрудничества в других частях бывшего СССР. В ходе этих поисков следует преодолевать предубеждения и прилагать старания, чтобы христианство не рассматривалось инструментально - как средство достижения политических целей, но чтобы Христос становился высшей личной ценностью у современных потомков Достоевского и Толстого.

Надежда сильнее страха

Вне зависимости от трудностей, появляющихся при попытках диалога с русским православием, следует ценить каждый позитивный шаг в надежде, что он может принести важные последствия в деле благовествования. Как подтверждение этого правила вспомню о московском профессоре Юлии Шрейдере. Открыв для себя христианство, он своим энтузиазмом так сильно воздействовал на своих друзей, что и восемь лет спустя после его смерти я постоянно встречаю людей, обязанных Юлию своим религиозным обращением. Будем надеяться, что он не был единственным свидетелем веры в своем кругу.

Культурные различия иногда могут порождать скептицизм: имеет ли смысл диалог, в котором появляются фольклорные элементы, чуждые западному складу ума? В то время как в западных странах нередко повторяют лозунг: "Бог - да, Церковь - нет", - мэру Москвы приписывают его российский аналог: "Церковь - да, Бог - нет". В первый момент это кажется экзотикой. Но, подумав, обнаруживаешь, что автор этого лозунга еще не дошел до того, чтобы признать Бога, зато признаёт Церковь как общину, участвующую в жизни общества. В целом такой подход честнее, чем у тех, что без всякого убеждения принимают крещение только потому, что вокруг них все, кто рвется на роль нового общественного авангарда, уже крестились.

Из всех опасностей, которые грозят подлинному диалогу культур, особенно серьезной я считаю идеологизацию христианства, выражающуюся во включении политических идей даже в церковную молитву. Помню одну встречу в Петербурге, где молитва по-польски кончалась призывом: "Мария, Царица великой России, молись о нас!" Не знаю, какая концепция великой России была у авторов этого призыва. Однако на мгновение меня охватил страх, не окажется ли случайно Люблинская епархия, граничащая с Украиной, тоже включена в великую Россию, и мне уже незачем будет возвращаться домой. По счастью, христианская надежда сильнее страха - в том числе и страхов перед новыми вызовами времени великих перемен, в которые Христос посылает нас как свидетелей евангелического единения. Во многих областях жизни нам удалось осуществить планы, которые раньше казались сюрреалистическими. Это позволяет питать надежду на дальнейшее преодоление страхов и предубеждений. Будем надеяться, что слова величайшего польского поэта, который в реалиях XIX века обращался к "русским друзьям", найдут новый отголосок и в изменившихся реалиях, когда дружбу народов не навязывают административно, как некогда в рамках Общества польско-советской дружбы. Будем надеяться, что упрочению духовной связи двух близких народов будет способствовать как общность близких культурных ценностей, так и религиозное сознание того, что все мы дети Одного Бога.