БЕЗ КОНЦА ОДНО И ТО ЖЕ

Мы публикуем фрагменты звуковой дорожки (те, где говорит Яцек Куронь) документального фильма “По образу и подобию Яцека. (Эскиз к портрету Яцека Куроня)”, снятого Анджеем Титковым. Фильм, выпущенный студией “Медиа Контакт”, был показан по I программе Польского телевидения 5 марта этого года.

*

Я — тот, кто всегда готов вести переговоры, я человек компромисса, но считаю, что нужно стремиться к тому, чтобы компромисс был позитивным, а не негативным, т.е. был основан на том, что обе стороны что-то приобретают, а не на том, что обе от чего-то отказываются.

*

Мой отец — я помню это с самого раннего детства — говорил о себе, что он рабочий по металлу и польский социалист в третьем поколении. Он был членом ППС (Польской социалистической партии). В 15 лет он пошел добровольцем на войну с большевиками, потом участвовал в силезском восстании, а став активистом ППС, был сторонником “единого фронта” [с коммунистами]. На радомском съезде ППС отца за сотрудничество с коммунистами исключили из партии. Когда Красная армия-“освободительница” вошла во Львов, для отца это было страшным ударом. Он-то видел в ней не врага, а свою пролетарскую армию, которая.... а тут — что они творят, как это возможно?..

*

Отец был в разведке Армии Крайовой, в “Жеготе” [отделе помощи евреям]. Проблема заключалась в том, что я хотел все знать: если речь идет об оружии, то я хотел знать, где оно спрятано. Я был умелец и мог найти что угодно, а отец мне говорил: “Ты можешь знать ровно столько, сколько необходимо, не больше”. — Почему? — “Потому что если тебя возьмут и начнут пытать, ты моментально все выложишь”. А я утверждал, что нет, не выложу. — “Не болтай глупостей — под пытками каждый все расскажет”. — И я принялся сам себя пытать. Резался бритвой, прижигал себя спичками, выворачивал руки и ноги... много чего придумывал, и очень долго. Больше всего на свете я боялся, что не выдержу пыток. Этот страх преследовал меня до того момента, когда в тюрьме у меня случился приступ почечной колики и я все повторял: расколюсь, расколюсь...

*

В 1944 г. во Львове произошел крупный провал Армии Крайовой. Отец увез меня в Зарытое под Рабкой. Я долго жил там вместе с одной еврейкой, Зоськой. Мы обслуживали пункт переброски евреев: готовили еду и всякое такое... Я еще ходил за покупками, а это особое искусство — купить все необходимое так, чтобы никто не заметил, что покупаешь слишком много... Мы спали вместе, потому что было холодно. Утром я проснулся, а она мертвая... Просто покончила с собой, да еще таким ужасным способом... отравилась.

Я видел геноцид. Был рядом. И до сегодняшнего дня не могу понять, как это возможно: мои ровесники из “бассейна смерти”, т.е. именно из тех мест, где день и ночь евреев убивали, охотились на них, свозили, привозили, — а эти ничего не видели. Как они могли не видеть? Я без конца сталкивался с этим ужасом, близко сталкивался. С такой страшной болью, ощущением бессилия.

*

Мой отец хотел, чтобы у меня было собственное мнение, и вдобавок не такое, как у него. За это я получал премию. Поэтому я всегда с ним спорил. К примеру, раз отец был пролетарским атеистом, то я стал набожным, верующим. Но он был настроен последовательно антисталински. А я в 15 лет пришел к выводу, что разумнее и последовательнее всего — стать коммунистом. В СПМ (Союз польской молодежи) я вступил в 1949 г., когда мне было как раз пятнадцать, и уже первое задание, которое я получил, было захватывающим. Прямо здесь, среди этих особняков офицерского Жолибожа, угнездились бараки для бездомных — рядом с кладбищем Повонзки. До войны их называли “Занзибар”. Я должен был отыскать в этих бараках детей и уговорить родителей отпуститьи их со мной в летний лагерь. Это была такая операция: СПМ вывозит всех детей на отдых. Смешно, что я как начал тогда, так и занимаюсь и занимаюсь одним и тем же без конца.

*

Когда меня судили за “Открытое письмо”, я говорил, что я коммунист, противник этой антирабочей, антинациональной диктатуры. Во время следующего процесса, “мартовского” [1968 г.], который проходил вскоре после первого, на вопрос того же самого прокурора, продолжаю ли я считать себя коммунистом, я ответил: “Не знаю, я не могу ответить на этот вопрос, потому что не могу ответить на вопрос, что значит быть коммунистом в данный момент”.

*

В Польше, в отличие от Советского Союза, была такая ситуация, что между крайней оппозицией и властью существовало соприкосновение позиций и в результате — некоторые контакты. Были общественные места, где мы встречались: я им выскажу все, что о них думаю, поболтаем, выпьем водки. А в то же время они били людей, избивали, убивали...

*

Я — тот, кто всегда готов вести переговоры, я такой с рождения, потому что мне приходилось посредничать между родителями. С бóльшим или меньшим успехом я занимаюсь этим всю жизнь и добился разного рода успехов в разных делах. Поэтому для меня идея “круглого стола” была совершенно очевидна.

*

Для меня это был опыт неприятный и тяжкий (речь идет об участии Куроня в правительствах “Солидарности” после 1989 го), я тогда действовал вопреки самому себе. Я поверил, что другого выхода нет и надо быстро строить капитализм. Мне представлялось, что все, что тут раньше было, полностью развалилось. Этого больше нет, и надо быстро строить заново, а как это сделать поскорее? Мне казалось, что рынок — машина и что запустить рыночную машину будет проще всего. Сегодня я знаю, что это была ошибка.

Я и в самом деле пытался смягчить этот переход, но виню себя в том, что мы вообще на это пошли. А если уж пошли, то ничего не поделаешь — кому-то пришлось этим заниматься, и этим кем-то стал я, человек, который ни на мгновение не утратил чувствительности к нищете.

*

Я был одним из ведущих лидеров общественного движения. Я не могу снять с себя ответственность за то, что с этим движением произошло. Я абсолютно уверен, что мы могли с его помощью совершить серьезные преобразования. Лучшим доказательством этого в то время были создававшиеся компании наемных работников. Они боролись за свое место. Но это прошло мимо меня, я был занят чем-то другим: безработными, бездомными. А они боролись и потерпели поражение. Надо было ставить на это, а не на сумасшедший американский капитализм.

*

Я не человек власти и никогда им не был, поэтому я всегда выступаю в джинсах, стараюсь показать, что с властью не имею ничего общего. Все высшие польские ордена я получал в джинсах. У меня высшие немецкие, украинские, французские ордена, литовская медалью за освобождение Вильнюса. Ну и Белый Орел. Не хватает только звания Героя Советского Союза.

*

Людей для меня важных — что я осознавал, когда встречал их, — было очень-очень много. Нужно честно себе признаться, что важнее всех был отец. Во-первых, потому что он признал мое право сидеть рядом с ним и слушать все разговоры. Он сказал мне, — а я это воспринял как собственную позицию, обусловившую течение всей моей жизни, — что всегда нужно быть на стороне слабого. Моя жена Дануся порой говорит: “Яцусь, Яцусь, тебе уже не обязательно так пришпоривать, пана инженера уже нет в живых”.

Среди этого множества людей нужно кого-то выбрать, и, как ни странно, я выберу целых троих. Яцек Гарвацкий, с которым мы затевали “вальтеровцев”, — это человек совершенно необычайной терпимости, открытости к другому человеку, к другим взглядам, с которыми он не согласен. Собственно, я старался ему подражать, что давалось мне с большим трудом. Второй в этом списке — Ян Юзеф Липский. Все то же самое. С той разницей, что с ним я уже общался сознательно: я осознавал эту терпимость, особо ее ценил. А он без сомнения был маэстро в этой области. И третий — отец Ян Зея. Всей своей жизнью, каждым ее мгновением он давал свидетельство Евангелия, любви к ближнему — ближнему, т.е. каждому и в особенности слабому, гонимому. У “вальтеровцев” действовало право самого маленького. А это ведь и есть право слабого. Я как-то рассказал об этом Зее, а он говорит: “А ты заметил, сынок, что это есть в Евангелии от Иоанна. — Кто из нас важнее? — спрашивают его, а он берет ребенка из толпы и говорит: — Кто из вас не уподобится этому ребенку, не войдет в Царство Небесное”. И поэтому я всегда говорю, что исповедую Евангелие, т.е. стараюсь в повседневной жизни исполнять его, как умею. Это очень трудно, но на это стоит потратить жизнь.