ЗАРАЖЕННЫЙ РОССИЕЙ

Тадеуш Конвицкий. Писатель, кинорежиссер, сценарист. Блестящий, парадоксальный, язвительный и лирический, загадочный и пронзительно ясный. Читая Конвицкого, не устаешь восхищаться его нетускнеющим мастерством и безграничной изобретательностью. Называемый «писателем одной темы», автором, чьи романы «так или иначе связаны с его собственной биографией», он в этой своей монотематичности необыкновенно разнообразен и не перестает удивлять читателя. Которого он, автор, любит, но над которым непрочь подшутить, догадливость и умственные способности которого подчас исподтишка подвергает проверке. Кажется, он с интересом следит за всяким, кто берется за его книги, сам оставаясь незамеченным или неузнанным — точь в точь как в кадрах снятого по его роману Анджеем Вайдой фильма «Хроника любовных происшествий», где Конвицкий играет себя, всевидящего и всезнающего, присутствующего одновременно «там и тогда» и «здесь и сейчас». И читатель охотно включается в предложенную ему игру, перескакивает, следуя за автором, из одного пласта действительности в другой, не совпадающий с предыдущим по времени, и картина в результате открывается объемная, живая, яркая. Конвицкий — один из лучших современных писателей Польши; очень польский писатель, он при этом очень близок русскому читателю, очень тесно связан с русской культурой. К счастью, в России его знают — хуже, чем он того заслуживает, но все же лучше, чем некоторых других, не менее достойных его собратьев по перу.

Тадеуш Конвицкий — часть моей переводческой биографии. Впервые он «заговорил» со мной по-русски. В 1966 году — я только недавно научилась читать по-польски и делала робкие попытки переводить небольшие рассказы — в московском издательстве вышел «Современный сонник». Я, можно сказать, присутствовала при его создании: это была последняя, опубликованная за четыре месяца до смерти работа моей тети и учительницы Юлии Мирской, замечательного человека и великолепного переводчика, хорошо известной и любимой в Польше, на своей родине (она и ее сестра, моя мама, родились в Лодзи, откуда семью заставила уехать в Москву I Мировая война). Прочитав «Сонник» на русском языке, я перечитала его по-польски. И с тех пор не пропускала уже ни одной книги Конвицкого, а потом сама стала его переводить. Но это случилось уже много позже. Долгое время Конвицкий в СССР был persona non grata: во второй половине 60 х он вместе с другими польскими литераторами попал в «черный» список, около двадцати последующих лет не только не сокращавщийся, но постоянно расширявшийся, в частности благодаря усердному «сотрудничеству» с нашими идеологами и цензорами польских чиновников от культуры, да и кое-каких писателей, ретиво служивших режиму. Внесение в этот список Конвицкого было более чем оправдано: он позволил себе роскошь инакомыслия и не пожелал это скрывать. Вышел из партии (1966 год). Вместе с другими деятелями культуры подписывал письма протеста. Выступил в защиту взбунтовавшейся молодежи в марте 68 го и против «дружественной агрессии» в Чехословакию в августе. Писал что хотел (в том числе «пасквили» на коммунистического соседа — «Польский комплекс» — и на собственные власти — «Малый апокалипсис») и издавался в «самиздате». В результате Конвицкий выпал из круга чтения русского книголюба. Не лучше обстояло дело и с его фильмами. В прокате их не было, однако время от времени они все же просачивались на экраны. В 60-70 е годы киноманы бегали в «Иллюзион» и на ночные сеансы в киноклубы, где тайно крутили добытую ненадолго копию того или иного фильма. Так немногим счастливцам удалось посмотреть «Последний день лета», «День поминовения», «Сальто» со Збигневом Цыбульским, «Как далеко отсюда, как близко» с Густавом Холоубеком. И только в 89 м киноверсия «Дзядов» Мицкевича «Лава» была допущена на Московский кинофестиваль, где получила главный приз; на широкий экран она, впрочем, не вышла.

Доступ к прозе Конвицкого в России открылся с перестройкой. Первой ласточкой стал «Малый апокалипсис», опубликованный в журнале «Искусство кино» осенью 1991 го в переводе Андрея Ермонского; за ним последовала «Бохинь» — эту повесть я перевела в 1991 году для журнала «Дружба народов». Хорошо помню день, когда я закончила читать корректуру: было это 21 августа — утром мы узнали, что в нашей стране произошел путч. По дороге к Белому дому, куда — «на защиту свободы и демократии» — устремились тысячи москвичей, я заехала на Поварскую в редакцию. «Неужели опоздали, неужели все кончено?» — спросила я, отдавая корректуру, у тогдашнего завотделом прозы, критика и литературоведа Александра Архангельского. Ответом были оказавшиеся пророческими слова: «Чепуха, через три дня от „этих” следа не останется, обратно нас не повернуть».

Первые годы перестройки открыли перед нами, переводчиками, ошеломительную, долгожданную возможность: теперь ничто не мешало печатать лучшее, что есть в польской литературе. В своем вступлении к «Бохини» я тогда написала: «И вот настали новые времена. Мы наверстываем упущенное, стираем белые пятна на страницах истории, заполняем пробелы в культуре». И действительно, кое-что удалось, вернее, кое-что мы успели сделать. «Успели» — потому что благоприятные для польской словесности времена довольно быстро закончились. Польша перестала быть «окном в Европу», каковым была в унылые времена застоя. На книжные прилавки хлынула запретная прежде литература других народов мира, далеко не всегда первоклассная. Свобода пьянила издателей; кто-то спешил наверстать упущенное, заполнить поистине вопиющие пробелы, но кто-то, заботясь прежде всего о материальной выгоде, накинулся на «массовую» — раньше тоже недоступную — литературу. (Иные издатели оправдывали свои отнюдь не изысканные пристрастия тем, что они намерены, выпуская ширпотреб, заработать деньги, а затем переключиться на «высококачественный товар», однако чаще всего до этого дело не доходило.) И польская литература оказалась вытесненной на обочину российского книжного рынка. Присутствие польских авторов на этом рынке в середине 90 х резко сократилось; правда, мои коллеги-переводчики не складывают оружия и время от времени «пробивают» замечательные книги — к сожалению, гораздо реже, чем всем нам бы того хотелось.

На этом безрадостном фоне положение Конвицкого не столь уж и плохо. За журнальными публикациями последовал однотомник (1995), в который, кроме «Бохини» и «Малого апокалипсиса», вошла еще «Хроника любовных происшествий» (перевод М.Игнатова). Потом были еще две публикации. Для серии «Школьный роман-газета» у меня взяли долго пролежавший в столе «Зверечеловекоморок» — одну из самых удивительных книг Конвицкого, в которой автор, насмешник и любитель задавать загадки, повернулся неожиданной стороной, открыв свою нежную душу. Еще один роман — «Чтиво» — я предложила журналу «Иностранная литература», где он и был напечатан в 1996 году. Роман этот идеально подошел для рубрики «Литературный гид» с подзаголовком «КИЧ, или К Интеллектуальному Чтиву». В этом Литгиде «Чтиво» соседствует с «Макулатурой» американца Чарльза Буковски и двумя статьями: Алексея Михеева «МакКультура» и Петра Вайля «Похвальное слово штампу, или Родная кровь» (о фильме Квентина Тарантино «Pulp Fiction»).

Пока знакомство российского читателя с Конвицким-прозаиком этим ограничилось. Будем надеяться, что временно. Буквально в последние месяцы стали заметны новые тенденции нашего книжного рынка: «серьезная» литература понемножку начинает теснить литературу развлекательную, в ряды переводной англоязычной классики там и сям встревают переводы со славянских языков. Как-то разом несколько издательств заинтересовались знаменитыми поляками — Гомбровичем, Виткевичем, Мрожеком, Милошем. Очень хочется верить, что вскоре рядом появится имя Конвицкого. И не только как автора романов — должен наконец прийти черед его книгам, жанр которых трудно определить точно: автобиографическая эссеистика? воспоминания? размышления?.. Пока же я хочу предложить читателям «Новой Польши» несколько фрагментов двух таких книг — в подтверждение слов, вынесенных в заголовок.