САНКТ-ПЕТЕРБУРГ: КНИГИ И ХРАМЫ

Всю последнюю неделю марта я провел в Санкт-Петербурге, который уже готовился праздновать 301 год своего существования, что будет отмечаться 27 мая 2004 года. Я жил в отдаленном и далеко не роскошном уголке Васильевского острова, в студенческом общежитии на улице Тараса Шевченко. В коридорах было слышно, как студенты из Венгрии, Франции, Ирландии говорили по телефону со своими русскими товарищами, не слишком тревожась о своем ломаном языке. К сожалению, я не видел в Петербурге ни одного студента из Польши.

Дзержинский и Бердяев

Я был здесь уже в третий раз. Первое путешествие я совершил в январе 1993 г., когда еще казалось, что Россия освободится от коммунизма без малейшего кровопролития. Я ходил по магическим для меня местам Пушкина, Набокова, Бродского, Достоевского. Вот Сенная площадь, где происходили такие важные события в «Преступлении и наказании»... В начале 1993 го площадь, конечно, уже не выглядела так, как во времена Раскольникова (об этом позаботился Хрущев, при котором снесли хотя бы чудесную Спасскую церковь), но все равно я слышал эхо «проклятых вопросов». А если бы у меня было немного больше времени, то наверное посидел бы я часок в каком-нибудь постсоветском трактире, таком же заскорузлом и закопченном, как трактиры времен Достоевского. Может, прислушался бы к спорам о проклятых вопросах, может, снова услышал бы лихорадочный голос Раскольникова, которому после первого разговора с процентщицей Аленой Ивановной «захотелось выпить холодного пива»? Мрачное впечатление произвела на меня Гороховая улица, еще недавно улица Дзержинского, та самая, на которой наш гнусно прославленный соотечественник издавал приказы о расстреле тысяч «контрреволюционеров».

В богатых книжных магазинах Санкт-Петербурга уже тогда было видно, что коммунизм в России кончается. Многочисленными изданиями своих книг прежде всего обращал внимание Бердяев. Я тогда припомнил, как в автобиографии «Самопознание» он вспоминал свой первый арест в советской России. В 1920 г. в московской тюрьме ЧК его допрашивал сам Дзержинский. Мыслитель прочитал чекисту часовую лекцию о религиозных, философских и нравственных основах своего противостояния коммунизму. Во время второй встречи с большевиками, в 1922 г., Бердяев узнал, что вскоре будет выслан за границу вместе с группой писателей, ученых и политиков, которых сочли не поддающимися обращению в коммунистическую веру. На прощание он услышал от одного из «обращенных»: «В Кремле надеются, что, прибыв в Западную Европу, вы поймете, на чьей стороне правда». В 1993 г. Бердяев с триумфом возвращался в Россию своими книгами. Ленинград с 1991 г. уже снова назывался Санкт-Петербургом, и в этом городе уже не было места улице Дзержинского.

Несчастная экспедиция AD 1998

Я очень многого ожидал от своей второй поездки в Петербург — в июле 1998 года. Тогда я полетел с важными лицами, в частности, с живо интересующимся Россией Богданом Клихом, ныне депутатом Сейма и кандидатом в Европарламент, на польско-российский форум. Он должен был быть посвящен деятельности НПО в обеих странах, вопросам самоуправления и образования в Польше и России на рубеже ХХ и XXI веков. Организаторов с российской стороны должна была представлять Галина Старовойтова, которая за несколько месяцев до этого гостила в Кракове и, как говорят, полюбила наш город. Мы поселились все вместе в гостинице «Нева» на улице Чайковского, напротив мрачного Большого дома, известного сталинскими допросами и преступлениями. Гостиницу подобрали крайне неудачно — никогда не хотелось бы мне туда вернуться.

А главное, наша экспедиция совершенно провалилась. Парень, представлявший Старовойтову (или, по крайней мере, выдававший себя за такового) немедленно потребовал выплаты, если хорошо помню, пяти тысяч долларов. Нет, это не было чрезмерным требованием, так как поляки действительно обещали покрыть все расходы по конференции. Трудность была в другом: мы же не привезли в Россию кучу денег в чемодане. Клих надеялся, что после конференции возглавляемый им Международный центр развития демократии, помещающийся на Миколайской улице в Кракове, сможет оплатить расходы банковским переводом. Но российские организаторы на это не согласились, и не помогли отчаянные телефонные звонки Галине Старовойтовой. Конференция в результате не состоялась, а тех карманных денег, что я забрал из Кракова на покупку книг в Петербурге, не хватило даже на трое суток в мрачной гостинице «Нева».

Меня тогда спас Володя Белоус, историк идей, знаток русской мысли. В своей комнате, лишь чуть побольше, чем каморка Раскольникова («Каморка его приходилась под самою кровлей высокого пятиэтажного дома и походила более на шкаф, чем на квартиру»), он предоставил мне на несколько ночей раскладушку. И я разгуливал по книжным магазинам, а книги тогда стоили в Петербурге столько же, сколько в Польше, то есть дорого. Я купил «Дневник» Михаила Булгакова, «Золотую книгу русской эмиграции» за сумму, равную 50 злотым, «Беседы с Альфредом Шнитке» и еще четыре десятка книг. Вернувшись в Краков, собирался писать заказанный репортаж в «Плюс-Минус».

В репортаже я собирался доказывать неизбежный успех реформ в Российской Федерации, но, слава Богу, так и не написал. Я говорю «слава Богу», потому что полностью заблуждался в вопросе российских экономических реформ. Тремя неделями позже наступило трагическое падение рубля, которое в России теперь называют «дефолтом». Рядовые граждане потеряли тогда сбережения всей своей жизни. Но, что интересно, заблуждался не я один, а еще и большой круг экономистов в России и в Польше. Они повели себя как сейсмологи: начали доказывать неизбежность финансового землетрясения в Москве лишь тогда, когда оно произошло.

Цены на книги и выпивку

Тогда буквально в один момент подешевели книги. За ту немалую сумму, которую в июле 1998 г. я истратил на сорок наименований, после краха я смог купить их, наверно, полтораста. Потом я интенсивно наверстывал упущенное каждый раз, когда ездил в Россию в 1999-2003 гг., уже, правда, не в Петербург, а в Москву, Ярославль, Нижний Новгород и Казань. Но в 2004 г. книги в Санкт-Петербурге оказались такими же дорогими, как в несчастном 1998 м. Это может быть сигналом, что Путин, опирающий российскую экономику на высокие цены экспортируемой нефти, при случае — волей-неволей! — искусственно завышает рубль. Несколько последних лет российская валюта не только ничего не теряет по отношению к доллару — а в последнее время и к евро! — но даже приобретает. Это выглядит так, словно в России деньги получше вытесняются деньгами похуже. За доллар сегодня можно получить 28 рублей, а банкомат выдает пришельцу из Польши 7,5 руб. за злотый. Книги же, бывает, стоят не только 200 рублей (например, отличная «История русской журналистики. 1917-1920» Ивана Кузнецова, вышедшая в 2003 г.), но и 330 («Сергей Булгаков. Pro et contra», 2003) и даже 400 (словарь «От Распутина до Путина», 2003) или, наконец, 560 (увлекательная «Энциклопедия русского авангарда» Татьяны Котович, изданная в Минске в 2003 г.).

И уже не из-за внушительной цены (690 руб.), но из-за веса (не меньше трех кило) не купил я и не привез в Польшу книгу под названием «Многонациональный Петербург» с богатой иконографией и весьма убористым текстом. По сей день жалею об этом малодушном решении, а книга снится мне по ночам. Лучше было оставить на берегах Невы (или даже продать) весящую и стоящую столько же, сколько «Многонациональный Петербург», литровую бутылку водки-люкс «Русский стандарт». Нет, я ее не покупал, упаси Боже... Получил в подарок от российских организаторов дискуссионного форума «Польша — Россия. Неразрывность культурных связей», проходившего 26 марта 2004 г. в Петропавловской крепости. Для порядка прибавлю, что такие подарки раздавали всем участникам форума, но только после целого дня плодотворной дискуссии.

Форум у Петра и Павла

Этот второй форум польско-российского диалога состоялся, как и обещали организаторы с российской стороны, «в анфиладе казематов Невская куртина». Рядом с нами в Петропавловской крепости — Васильевская куртина, а перед ней — Алексеевский равелин, мрачная царская тюрьма, где в XVIII-XIX вв. держали многих достойных русских людей (декабристов, петрашевцев, в том числе Достоевского), а из поляков — Тадеуша Костюшко после поражения под Мацеёвицами.

О петербургском форуме следует написать отдельно, и, будучи его участником, я предпочел бы этого не делать. Упомяну лишь выступление Адама Михника, одного из организаторов и участника дискуссии с польской стороны. Он выразил понятную радость, что ему довелось дискутировать с русскими в Петропавловской крепости, а не сидеть здесь за решеткой. Он напомнил, что в 70-80 е гг. ХХ века был признан — добавим, вполне справедливо — опасным врагом Советского Союза... Потом мне выпал случай попросить русских друзей (а среди них были, например, новый главный редактор «Огонька» Виктор Лошак, посол РФ в Польше Николай Афанасьевский и бывший министр культуры Михаил Швыдкой), чтобы они признали наше право радоваться необратимому демонтажу Страны Советов. С удовлетворением я отметил, что некоторые участники дискуссии с российской стороны даже с одобрением кивнули. Тем не менее главный редактор «Газеты выборчей» дипломатически смягчил мои слова: «Я понимаю печаль многих русских после крушения СССР. Если бы Польша совсем недавно тоже простиралась от моря до моря, а власть в империи на 80% была в руках поляков, разве мы не испытывали бы ностальгии после ее утраты?»

Дадим одним право на радость, а другим — на печаль, советская империя так и так ушла в историю. Одно из доказательств — вышеупомянутая польско-российская встреча в Петропавловской крепости. Ее продолжение наступит в мае этого года на Международной книжной ярмарке в Варшаве, где гостем будет современная русская литература. В Польшу приедут писатели и переводчики из России, в том числе Ксения Старосельская, переводчица Марека Хласко, Тадеуша Конвицкого, Ольги Токарчук, Корнеля Филиповича.

Экуменизм, но ослабевший

В марте 2004 г. я обходил стороной в Петербурге все, что уже довелось посмотреть в предыдущие приезды: Эрмитаж, Русский музей, Медного Всадника, Исаакиевский собор, храм Спаса-на-Крови и т.д. Однако Санкт-Петербург хорош не только для того, чтобы осматривать памятники культуры и истории высшего класса да православные храмы, — он создает неповторимую возможность побывать в храмах других великих религий мира, которые в согласии жили на берегах Невы с самого начала.

После Горбачева и крушения СССР все религии здесь возрождаются — эти слова относятся и к русскому православию. Ни в одной из православных церквей, где я побывал, я не заметил следов столь изобильной здесь еще несколько лет назад антикатолической или антипротестантской литературы. Зато я мог взять в руки интересные издания по православной духовности и эсхатологии («Как проводит душа первые сорок дней по исходе из тела», 2004), о реформах Русской Церкви в начале ХХ века и на пороге XXI го. Это невероятно поучительное чтение — видно, что в Церковь уже приходит правосознание, даже практическое. Три автора-юриста объясняют православным, как не позволить себя обмануть при покупке квартиры («Практические советы юриста православным», 2003). Полезной представляется даже московская публикация «Признаки Антихриста» (2002), приводящая классические отрывки из Иоанна Златоуста, Кирилла Иерусалимского, Ефрема Сирина. В ней, к счастью, нет — ибо так бывало в подобных публикациях еще в середине 90 х — ни малейшего намека на «антихристова Папу» и «безбожный Рим»... Произведений Иоанна Павла II здесь, правда, еще нет, но их можно купить во многих университетских книжных лавках. Я видел совсем недавно вышедшее избранное Войтылы — Иоанна Павла II, составленное и переведенное Еленой Твердисловой.

После этого я мог пуститься в странствие по неправославным храмам Санкт-Петербурга. Сначала побывал в трех римско-католических — в кафедральном соборе Успения Пресвятой Девы Марии на Первой Красноармейской, Матери Божией Лурдской в Ковенском переулке и самом известном, св. Екатерины Александрийской, на Невском проспекте. Тут я нашел 10 й номер католической газеты «Свет Евангелия» от 7 марта 2004 года. К сожалению, информация на первой странице ослабила мои экуменические восторги. Я узнал, что Международный форум мира, проходивший в Москве 2-4 марта, на который, по словам организаторов, пригласили «духовных лидеров всех традиционных религий стран СНГ», состоялся все-таки без католиков.

Быть может, в будущем такие форумы надо созывать на берегах Невы? В последние годы тут весьма активно действуют синагога, мечеть, буддийский храм, ожили лютеранско-евангелические приходы (немецкий, финский и шведский). Беспрепятственно развиваются вышеупомянутые римско-католические приходы и армянская церковь на Невском. Я побывал везде — путешествие по «инославным» (т.е. не православным) священным местам Санкт-Петербурга заняло у меня целых три дня. И это экуменическое странствие я считаю самым интересным за всю свою жизнь, а ведь я уже ходил подобными тропинками в Париже, Мюнхене и Риме, в Софии и Пловдиве, в Москве и Казани.

Мусульмане и буддисты

Начал я с мечети, одной из самых больших в Европе, где во время службы может поместиться целых пять тысяч человек. Ислам в Петербурге тесно связан с татарами, которые прибывали сюда из Казани, Пензы, Касимова и Нижнего Новгорода еще при Петре I на строительство города. В 1882 г. тогдашний оренбургский муфтий обратился к российским властям за позволением построить мечеть в столице. Позволение он получил, а как место под строительство выбрали площадь на Петроградской стороне, напротив Петропавловской крепости. Здесь в XVIII веке находилась татарская слобода. Деньги на строительство выложил Саид Абдул-Ахад, бухарский эмир, а затем генерал на царской службе. Огромная высокая мечеть была воздвигнута в Санкт-Петербурге в 1912 году. Построили ее, о чем стоит напомнить, по проекту польского архитектора Стефана Кричинского.

В 1956 г., после сталинских гонений, петербургские мусульмане получили свой храм, который до этого использовался как склад медицинского инструментария. Однако настоящее возрождение ислама наступило в России в 90 е годы. Наряду с татарами на берегах Невы появились мусульмане из Азербайджана и с Северного Кавказа...

В воскресенье 28 марта пополудни в мечети молились трое мужчин, один из них был в мундире российской армии (может быть, ему пришлось воевать против кавказских братьев?). Другой, явно татарин, подошел ко мне, приветствуя меня по-мусульмански. Когда он узнал, что я из Польши, то произнес теплые слова об Иоанне Павле II, примерно такие: «Мы его любим, он много сделал для мира между религиями и людьми». В разговор, который мы вели по-русски, он все время вставлял польские и украинские слова. На прощание мы — он, татарин, и я, поляк, в мусульманском храме в Петербурге AD 2004 — сказали друг другу по-украински: «До побачення».

На следующий день я поехал на метро еще дальше на север города, на станцию «Старая Деревня», расположенную уже почти у Финского залива. Я хотел посетить буддийский храм, о котором за неполный год до этого взволнованно рассказывал мне в Кракове — за месяц до своей внезапной смерти — мой петербургский друг Влад Аржанухин. Я знал от него, что буддийский храм в Петербурге стоит на перекрестке Приморского проспекта и Липовой аллеи. Центральным фасадом здание выходит на Большую Невку, один из рукавов дельты Невы, которая через два километра впадает в Финский залив.

Буддийская колония на берегах Невы возникла в начале ХХ века. Состояла она из бурят и калмыков, прежде всего выходцев из буддийских областей империи — Забайкалья, Астраханской и Ставропольской губерний. После манифеста 17 октября 1905 г., которым Николай II гарантировал свободу совести и вероисповедания, буддисты наконец могли построить себе храм, как давно хотели. Инициатором был тогдашний тибетский Далай-лама. В Санкт-Петербурге он нашел поддержку у выдающихся тибетологов, в частности, у известного ныне во всем культурном мире Николая Рериха. 21 февраля 1913 г., то есть в день празднования 300 летия дома Романовых, состоялось первое религиозное собрание буддистов в новопостроенном храме — «дацане».

Большевики ненавидели любую религию, и в середине 30 х гг. начались аресты российских буддистов. Хрущев их тоже не баловал, не говоря уж о Брежневе. Только после принятия при Горбачеве закона о свободе совести буддисты в 90 е годы обрели свой дацан в Санкт-Петербурге и теперь могут отправлять здесь свой культ. Буддийский храм весьма гостеприимен, что ощущает всякий, кто переступит его порог. Трудно передать словами ту энергию, которая охватывает человека, когда, сняв обувь, он Польши?» Она мягко улыбнулась при упоминании Польши, обрадовалась, что я немного знаю историю буддийской Калмыкии, соседствующей с кавказскими мусульманскими республиками, и ответила: «Да, все. Жаль, что вы не можете прийти в субботу, когда на молитвенном собрании появится обучающаяся в петербургских вузах калмыцкая, тувинская и бурятская молодежь».

Добавлю, что буряты организовали в подвалах дацана уютную столовую. Здесь угощают зеленым чаем с молоком за четыре рубля. Можно пить чай в компании буддийских монахов в бордовых одеждах, под звуки успокоительной тибетской музыки.

Синагога и Достоевский

Пожалуй, каждый знает, что православный петербуржец Федор Достоевский весьма резко — и даже с особым, совсем не христианским остервенением — выступал против евреев и иудейства. Когда однажды он в пух и прах проигрался на рулетке в Висбадене, то выбежал весенним вечером на улицу в поисках православной церкви. В письме жене (кстати, лютеранке) от 28 апреля 1871 г. он так писал об этом: «...я заблудился в городе и когда дошел до церкви, которую принял за русскую, то мне сказали, что это не русская, а жидовская. Меня как холодной водой облило». Любопытно, что в то же самое время в Петербурге — и это могло бы довести Достоевского уже до приступа эпилепсии — тамошние евреи упорно добивались разрешения построить синагогу. После множества пертурбаций она в конце концов была воздвигнута под конец 1886 г., уже почти через шесть лет после смерти Достоевского, и стоит по сей день на перекрестке Лермонтовского проспекта и улицы Декабристов, недалеко от Сенной площади.

В советской России и СССР верующих евреев преследовали так же, как всех верующих, а под конец сталинской эры начались гонения на евреев вообще. Когда в середине 1950 х Георгий Печерский, тогдашний староста синагоги, обратился к ленинградским властям с просьбой разрешить организацию курсов по изучению истории еврейского народа и древнееврейского языка, то получил категорический отказ. А в 1961 г. был арестован и приговорен к 12 годам лагеря. Этот процесс положил начало жесткой антисемитской и антирелигиозной политике, которую власти проводили до середины 1980 х. В 1962-1964 гг. в Ленинграде даже запретили выпекать мацу. Тогда же было запрещено хоронить на еврейском преображенском кладбище («Религии Санкт-Петербурга», ред. Владислав Аржанухин. СПб, 2002).

Еврейская община здесь начала динамически возрождаться и развиваться в 1991 году. Тогда отреставрировали и замечательно реконструировали синагогу. Когда я входил туда, мне пришлось сначала пройти во дворе мимо милиционера, охранявшего объект от террористов. «Вы куда прете?» — спросил он. — «В синагогу». — «Зачем туда шляться?» — «А что, — и тут я соврал один-единственный раз за все пребывание в Петербурге, — вы не видите, господин милиционер, что я еврей из Польши?» — «Ну ладно, — пропустил меня милиционер, — сначала идите прямо, а потом вход справа». Внутри меня встретили очень тепло, а по просторной солнечной синагоге меня водил ее сторож. На прощанье он посоветовал зайти в находящийся рядом современного вида кошерный магазин с едой и напитками, с книгами и еврейской музыкой на компакт-дисках. Прощаясь, я признался, что я поляк и католик, что сторож принял с дружелюбным интересом. «А знаете, — признался и он, — я ведь сам родился в Литве. А теперь еду на Украину, потому что там мои родные и знакомые. Заходите к нам еще». Зайду, обязательно зайду, так же, как к буддистам и в мечеть.

Поляки с верхней полки

Наши в Петербурге тоже держатся крепко, хоть я и не сразу это заметил. Приятное польское приключение на берегах Невы началось для меня, когда Хиероним Граля, историк и директор Польского института в Санкт-Петербурге одарил меня в своем кабинете ценными публикациями, которые он издает там по-русски. Я с готовностью, без всяких церемоний принял стихи Шимборской и Галчинского, «Афоризмы» Виткевича и, главное, уже 7 й том исторической серии «Polonica Petropolitana». К сожалению, ни одной из этих книг ни раньше, ни после я не видел в петербургских книжных магазинах.

Когда я спрашивал там про польскую литературу, то обычно слышал: «У нас этого нет». И я до последнего момента думал, что пространство польско-российской литературной дружбы выглядит таким пустым. Но, к счастью, в последний момент попал в «Дом книги» на Невском. Приятная продавщица сразу подвела меня к славянской литературной полке. Сначала мне бросился в глаза серб Милорад Павич — я обнаружил его «Хазарский словарь», «Железный занавес», «Кровать для троих» и еще восемь книг, похожих друг на друга, как две капли воды. Потом увидел две книги украинцев: «Перверзию» Юрия Андруховича и «Юлию, или Приглашение к самоубийству» Павла Загребельного. Был там и Грабал с «Амфорой» и «Слишком долгим одиночеством», и Кундера в чересчур огромных количествах.

Польские книги стояли повыше, занимая метра полтора в длину. Слева — классика, массовые издания по сто рублей: «Quo vadis», «Кукла» и «Фараон», но не было Лема... Зато его «Сказки роботов» я раньше видел в киоске в Старой Деревне, рядом с Александрой Марининой и Борисом Акуниным. Совсем справа стояли три книги Гомбровича, изданные в 2000-2001 гг. («Фердидурка», «Космос» и «Порнография»). Посередине я нашел «Придорожную собачонку» Милоша и «Красивых, двадцатилетних» Хласко, был и Конвицкий с «Хроникой любовных происшествий» и «Чтивом», «Вайзер Давидек» Хюлле, «Белый ворон» Стасюка. Кстати, недавно эту книгу очень хвалил, находясь в Кракове, ведущий литературный критик «Нового мира» Сергей Костырко... Бросался в глаза «Пианист» Шпильмана, изданный в 2003 г. московскими «Мостами культуры» и иерусалимским «Хешаримом» (израильское издательство, естественно, датировало книгу 5673 годом). Все это выглядело в высшей степени симпатично, особенно если вспомнить, что в Петербурге мне попадались по-русски еще и «Путь Людей Книги» Токарчук и «День накануне» Филиповича.

Из Санкт-Петербурга в Краков

В Петербурге я пробыл всего лишь неделю, но, как можно заметить, повидал немало. Однако, повторю еще раз — и подчеркну: я не видел там ни одного студента из Польши. Может, я их прозевал, а может, так и полагается? После вступления в Евросоюз нам надо позаботиться и о том, чтобы молодежь из России и Польши могла встречаться в Петербурге и Кракове, в Москве и Варшаве. В этом контексте упомяну, что важной целью моей поездки был Санкт-Петербургский университет. Я собирался подготовить почву, чтобы осенью этого года подписать договор между Институтом восточноевропейской филологии при Ягеллонском университете и петербургским филологическим факультетом. Вероятно, это произойдет в сентябре. У нас еще всё впереди.