ВЫПИСКИ ИЗ КУЛЬТУРНОЙ ПЕРИОДИКИ

Дальше будет про секс...

«С печалью и сожалением вынуждены информировать наших читателей и авторов, что в мае вышел последний, 138 й номер нашего журнала. Благодарим Книгоиздательство Великопольши (в прошлом — книгоиздательство „Глос великопольский”) и его председателя Мариана Марека Пшибыльского за издание и участие в финансировании ежемесячного культурного журнала „Аркуш” [„Печатный лист”] на протяжении 11 с половиной лет. Иногда нас поддерживали польские центральные учреждения (министерство культуры, Фонд им. Батория), а также заграничный фонд „Pro Helvetia” — при полном равнодушии познанских органов и организаций, созданных для опеки над культурной жизнью города и воеводства. Редакция».

Это коммюнике было помещено во многих периодических изданиях — я выписываю его из летнего номера вроцлавской «Одры» (2003, №7-8); она одна в своем комментарии подчеркивает, что «уменьшающееся число культурных журналов, отсутствие еженедельников такого содержания, исчезающие отделы культуры в газетах и выходящих большими тиражами еженедельниках снижают и так низкую «планку» всеобщего эстетического восприятия».

После 11 с лишним лет работы редакции во главе с Богуславой Лятавец это не только прощание с культурным журналом, раздавленным по вялому мановению «невидимой руки рынка», но и прощание с одним из тех изданий, на страницах которого регулярно печатались переводы русских авторов — сотрудниками «Аркуша» были, в частности, такие выдающиеся переводчики, как покойный Виктор Ворошильский и его дочь Наталья. Тем более неприятно это прощание. Еще и потому неприятно, что «Аркуш» был одним из немногих посвященных культуре периодических изданий, сохранивших форму большеформатной газеты, с плотным текстом на полосах — форму, которую сохряняют, пожалуй, только «Тыгодник повшехный»и «Газета польская» и которая составляет противоположность ныне господствующей модели богато иллюстрированной тетрадки, где текст на темы культуры не имеет права быть распространенным, а лучше бы всего — чтобы отдел культуры сводился к нескольким моментальным снимкам, снабженным несколькими строчками поверхностного описания.

Да, прав автор комментария в «Одре»: сокращение места на культуру в польской периодике — ныне процесс господствующий, и положения не переменит тот факт, что в стране издается не меньше тридцати заслуживающих внимания журналов, выходящих раз в два или три месяца и вдобавок небольшим тиражом. Если бы при этом речь шла всего лишь о снижении уровня эстетического восприятия — что уже сигнал тревоги, — можно было бы счесть, что это только временный провал. Но речь идет о другом. О том, что это снижение уровня эстетического восприятия — функция тех неизбежно возникающих в демократическом (то есть лучшем из возможных) обществе тенденций, которые во имя поддержания больших тиражей подчиняют интеллектуальный уровень публикаций «требованиям» публики. И если когда-то одной из целей повременных изданий было воспитывать широкую публику, то теперь главная цель — угождать ее вкусам. Вдобавок все это подается под соусом «серьезности» и «учености».

За примерами ходить недалеко. В том же самом номере «Одры» напечатана большая статья Томаша Шлендака «Самосознание порносерфера». В последнем номере ежемесячного журнала «Res Publica нова» (2003, №6 — буквально последний, после этого журнал будет выходить раз в квартал), где напечатана поэма Геннадия Айги «Поклон — пению» в переводе Ежи Чеха и интересное интервью с поэтом, главное досье выпуска — «Постсексуальность». В редакционной вступительной заметке появляется «драматический» подход к этой теме:

«Со времен Фрейда, который аподиктично связал сексуальность со значением — со всяческим значением, — похоже, каждая мысль в конце концов заводит в эти мрачные края. Однако когда потоки слов о поле изливаются на бумагу в храмах интеллекта почти всего Запада, продолжает ли речь идет все о том же старом добром сексе? Вопреки видимости, в „Истории сексуальности” [Мишеля Фуко] речь идет не просто так о сексуальности. Речь идет о власти. Речь идет о политике. Происходит политизация сексуальности, сфера наслаждения перестает быть целью, становится предлогом для рассмотрения вопросов господства и методов контроля за дискурсом».

Когда я читаю подобные откровения, у меня появляется неудержимая уверенность, что дело обстоит ровно наоборот: речь идет не о политизации сексуальности, а о сексуализации политики. Достаточно просмотреть цветные обложки еженедельников, чтобы увидеть, с каким небывалым напряжением кричащими буквами они говорят о сексе, а полуголые или, точнее, полуобнаженные (это не одно и то же) тела завлекают широкую публику. И, глядя на это, я начинаю подозревать, что дело вот в чем: «четвертая власть» судорожно держится за власть. Власть вдобавок мнимую, так как в конце концов оказывается, что настоящая власть в руках у публики: она добилась, чтобы с ней разговаривали так, а не иначе. Это приводит к парадоксальным ассоциациям между сексом и терроризмом, как в рецензии Адама Шосткевича на знаменитые «Монологи вагины» Евы Энслер, опубликованной в том же номере «Республики»:

«Монологи, написанные Энслер на основе бесед с двумястами женщинами, — это социальный манифест, протест против двойного бесчестия. Первое состоит в том, что женскую сексуальность сталкивают в серую зону того, о чем — не удается — не принято — и не следует говорить. Второе — изнасилование, буквальное и культурное, женщин, лишенных права на собственный язык и собственное описание женственности. Тема насилия связывает „Монологи” (...) с черным вторником 11 сентября 2001 года, хотя впервые появились задолго до травмы ВТЦ».

Еще немного, и мы дождемся интеллектуального анализа, обосновывающего правомочность терроризма как творческого развития феминистских идей, атакующих фаллические символы, которыми следует считать нью-йоркские небоскребы.

Свержение патриархата, в том числе и в его политическим аспектом, составляющее одну из целей феминистского движения, кажется неразрешимой проблемой. В досье католического журнала «Вензь» (2003, №7), озаглавленном «Куда делся мужчина?», Войцех Эйхельбергер в статье под тем же заглавием пишет:

«Когда линию разделения политической власти мы проведем по критерию пола, то окажется, что миром правят мужчины, а женщины ждут, пока властители мира отменят многотысячелетнее наследие патриархата и по своей доброй воле введут законы и обычаи, благоприятные и справедливые к женщинам. Пора признать, что мужчины не в состоянии это совершить. Притом самая главная причина не в том, что мы этого не хотим, а в том, что не сумеем, что нам в этом вопросе отказывает воображение. Мы — узники извечного стереотипа нашей особой роли в мире, в силу чего и то, как складываются наши отношения с женщинами, стало из поколения в поколение безнадежно скучной калькой и страдает хронической беспомощностью. Женщины ждут от нас невозможного — добровольного отречения. Однако пока представительницы женской элиты не решатся посвятить себя политике (вне зависимости от того, сколь ужасно это занятие) и не обретут реального влияния на законодательство — до тех пор ничего не изменится. Даже при самых лучших побуждениях мужчины не в состоянии увидеть безграничные перемены, которые должны совершиться в праве, образовании, культуре, языке, нравах, политике, экономике и религии, чтобы процесс выхода из позорной эры дискриминации женщин закончился».

Это, понятное дело, текст мужчины, который — как таковой — прекрасно знает, о чем идет речь, наверняка лучше знает, чем самые радикальные феминистки. Далее он пишет:

«Сегодня намного труднее быть мужчиной, чем в прошлом, ибо традиционные предписания об отношениях между мужчинами и женщинами и месте мужчины в мире перестают функционировать. В результате мужчины, оказавшиеся в опасности, становятся все консервативней, а атакующие женщины выходят в авангард перемен».

Заключение автора таково:

«Не в том дело, чтобы взаимно очищать друг у друга карманы от стереотипов и утверждать, что один из них получше, а другой — похуже. Дело в том, чтобы полностью принять, признать и развивать нашу участь как она есть, что вытекает из первоначального разделения Одного на два. Только тогда, когда мы научимся полностью принимать то, что мы такое, станет можно преодолеть отдельность своего пола и обрести опыт единства в разнородности и разнородности в единстве. Тогда женское и мужское наконец смогут взяться за руки и, ценя друг друга, в восторге творить мир гармонии и исполнения».

Красивая сказочка? Очень красивая. Следует только опасаться, что столь же болтливых сказочек будет все больше, что эти методы убеждения (читатель же — дитя!) будут применяться все чаще. Атакующие женщины уже предпринимают попытки смягчить угрожающие мужчинам опасности, как делает хотя бы Магдалена Уйма в заключение статьи «Женщины атакуют», помещенной в католическом журнале «Опции» (2003, №3), досье которого озаглавлено «Феминизм иначе»:

«Я знаю, что выражения типа „женщины атакуют” вовсе не так смешны и не так провокационны, как могло бы казаться. Знаю также, что мужчины чувствуют себя в опасности, как сообщают мне многие мои коллеги. Насколько я понимаю, это происходит потому, что женщины научились видеть свою собственную ценность, продолжают учиться быть самостоятельными, во весь голос говорить и оценивать мужчин. Это ощущение опасности меня смешит, так как мой собственный опыт показывает, что я зарабатываю меньше своих коллег, моим голосом часто пренебрегают, так как я не высказываюсь достаточно категорично, а мой образ поведения часто воспринимают как слишком эмоциональный, что немедленно дисквалифицирует меня как истеричку, а не серьезную личность. (...) Таким образом, остается целое море дел, которые надо сделать, множество работы и в мире, в котором мы живем, и в сфере сознания. Поэтому я считаю, что феминизм необходим нам в жизни, если мы хотим жить в справедливом и демократическом мире. Анифеминизм же — это защита от ситуации, которой нет и не будет. Создание искусственного врага в виде атакующей бешеной матки».

Что же делать в этом скучном мире? Признаюсь, что, составляя этот обзор, я ужасался, что каникулярная засуха и отсутствие существенных тем в нашей культурной печати обрекут меня на бездеятельность. Вот уж нет. Сексуализация мира, предпринятая СМИ, оказавшимися в опасности потерять читателей, слушателей и зрителей, позволила мне пережить еще и опыт сексуализации, казалось бы, такого асемантического искусства, как музыка. В упомянутом номере «Республики» напечатана статья Анджея Хлопецкого «Как заводит музыка?», где «Болеро» Равеля приводится как пример эротической разгрузки:

«Ритмичное, упорное в своей идиотской повторяемости остинато, тупая реализация стратегии туда-обратно, вплоть до эффекта внезапной модуляции, после которой форма сочинения беспомощно складывает руки и говорит, что это уже конец, что ни на какое продолжение нет сил. Мы воспринимаем Равеля как представителя сублимированной французской культуры, а из него попросту вылезает насмешливо-жестокий, дикий и примитивный баск, каким Равель и был по рождению. Примеры можно умножать... Можно умножать их, рискуя натолкнуться на упрек в том, что автору этих строк все ассоциируется с благодарным и воистину достойным отдаться атрибутом некой Марыни. Но что же сделать с этой музыкой, если — асемантическая в принципе — она поддается всяческой семантизации, даже такой, которая может подпасть под статью УК об оскорблении нравов? Она всегда отоврется и докажет, что она невиновна (говоря иначе: никто не докажет, что невиновна!), но тем, кто ее описывает, трудно спрятаться под защитный зонтик. Ибо она, разумеется, слова, образы и другие элементы содержания втянет в себя, как вагина, перекидывающая все, что поглотила, в мир идей и символов, а тот, кто описывает ее приключения, будет обречен на слова, на слова... а их не всегда удается заслонить дымовой завесой неочевидности».

Поляки охотно надевают сексуальные очки. В уже упомянутой статье в «Одре» автор указывает, что порнографические журналы в Польше рассматривают 32% мужчин и 15% женщин, в то время в США — соответственно 16 и 4%. Шлендак далее пишет:

«Таким образом, мы имеем дело или с относительной новизной „острой эротики” на польском рынке и в связи с этим — со значительным интересом к публикациям такого типа у еще не привыкших к порнографии поляков, или же с большей откровенностью поляков в ответах на вопросы, как-никак касающиеся щекотливых дел».

В той же статье мы читаем:

«Когда-то порнография существовала на окраинах искусства и вообще на дне публичной информации. В порнопродукцию не вкладывали миллионы долларов, она вылеживала на пыльных полках книжных секс-шопов, путешествовала запертой в багажники машин, выцветала глубоко в ящиках у молодых онанистов. Одним словом, порнография никогда не грелась под лучами мейнстрима. До сих пор».

Это выглядит утешительным (позволю себе пошутить), ибо указывает направление развития сексуального дискурса, все более бурно развивающегося в СМИ. После сексуализации политики, вероятно, наступит порнографизация той же политики. Не мне судить, хорошо это или плохо. Так или иначе — скучно. Но, разумеется, не будет недостатка в ученых мужах и столь же ученых матронах, которые на сотнях богато иллюстрированных страниц подвергнут это явление всестороннему и крайне поучительному анализу. А журналы, которые пока еще действительно занимаются культурой, займут положенное им место в архивах.