ВСТРЕЧИ С АЙГИ

Когда я увидела Геннадия Айги, мне было 13 лет. Для всех участников этой встречи она была неслыханно важной. А я горжусь, потому что два года спустя Геннадий Айги прислал мне тоненький листок с посвященным мне стихотворением «Уроки польского». Не так ведь много в мире девочек, которым великие поэты посвятили стихи.

Встреча состоялась в Таллине, куда мы с родителями приехали весной 1971 года. Это была первая поездка моих родителей в СССР после возвращения из Москвы в 1956 году (в 1952-1956 гг. они учились в аспирантуре, мой отец — в том же Литературном институте, что и Айги). Мой отец, поэт Виктор Ворошильский, был «невъездным». Его отход от коммунизма начался именно во время пребывания в СССР, а окончательным фактом стал после увиденного воочию венгерского восстания. Это для советских властей было неприемлемым. Родители задумали экскурсию так, чтобы не приближаться к Москве и вообще к России. Может быть, поэтому нам удалось получить приглашения из Вильнюса и Таллина — в те времена нужно было иметь приглашение из каждого города, где останавливались, — а в Гродно, родном городе отца, мы остановились на один день нелегально. Но это уже другая история.

Родители заставляли меня вести дневник путешествия, что я, к моему большому сожалению, делала неохотно. Однако след этой встречи остался: «На лестнице мы встретили господина Айги. Мы вместе пообедали дома. Вечером родители пошли с Айги в ресторан в гостиницу «Таллин», а я пошла спать» (30 марта 1971).

Я помню эту встречу на лестнице. Я тогда почувствовала, что между ними — моим отцом и Айги — существует какая-то необычная связь. До этого я многократно слышала фамилию Айги и знала, что это друг. Айги приехал специально повидаться и пообщаться с отцом. Он остался с нами в Таллине пять дней, до нашего отъезда.

В Москве они были просто знакомыми. Начало их дружбе положила поэзия: в 1962 г. Айги прислал отцу с оказией свои стихи; это было уже после решения перейти с чувашского на русский. Стихи поразили отца. Они не были похожи ни на что известное ему в русской поэзии. Он перевел и опубликовал стихотворение «Снег» — и это была первая зарубежная публикация, открывшая Геннадию Айги, как потом оказалось, путь к мировой славе. Признание у себя на родине пришло гораздо позже. Сам Айги всегда, при любом случае, об этом говорил и писал. Просматривая полку с публикациями Айги, я нашла буклет, изданный в Чувашии в 1986 г. (Чувашия первая его оттолкнула, обвинив в эстетизме и пессимизме, и первая приняла обратно), надписанный: «Любимому моему Виктору — моему первооткрывателю доброму, Первому в дружбе, в общности надежд и терпенья!.. — братски Айги (2 II 1987)».

В только что вышедшей антологии переводов из русской поэзии, сделанных моим отцом, об Айги он написал: «Главным в этом приключении, которое тогда началось, было соединение братскими узами с интенсивной, оригинальной, богатой личностью героического поэта и незаурядного человека». Дружба развивалась, хотя они не могли повидаться: «...мы переписывались, посылали друг другу (пользуясь посредничеством доброжелательных путешественников) стихи, книги и даже картины, но между нашим прощанием в Москве в 1956 г. и нашей следующей встречей «вживую» прошло 15 лет, а до следующей встречи — еще 19. Однако это было настоящее общение, сотрудничество и помощь друг другу». Достаточно вспомнить лишь один пример: мой отец написал биографию Маяковского (1965), хотя у него не было возможности пользоваться архивами и библиотеками в Москве. В той же антологии он записал: «...больше всего я обязан большому знатоку русского авангарда Геннадию Айги, который приложил огромные, особые усилия, чтобы находить и тайно пересылать в Варшаву просто бесценные материалы». Стоит помнить, что это было время «докомпьютерное», и даже ксероксов не было в употреблении.

Я тоже принадлежала к числу тех путешественников, которые возили в обе стороны разнообразные послания поэтов. Меня окружают следы этих встреч: картины, подаренные Айги, чувашские скатерти, кухонные передники, надписанные Геннадием Николаевичем книги. В небольшом французском сборнике «Festivités d’hiver» (по-русски в СССР его тогда еще не печатали) Айги написал:

«Дорогой Наталии

родственной — Ворошильской

с чудесным Festivité —

с днем

(в Москве!)

ее рождения

Айги

26.IX.1978

У Юнны»

(я проводила тогда каникулы в Москве у другой приятельницы родителей, Юнны Мориц).

Участвовала я и в той встрече, которая состоялась через 19 лет после Таллина:

«И: наконец-то,

Через 19 лет,

с Виктором,

с Яной, Наташей,

с Галей: в Варшаве! —

О, счастье...»

Встреч было еще много: в Варшаве, Москве («Виктор, дорогой мой, с Возвращением в Москву!... — Ведь это чудо: Обнять Тебя — здесь!...»), Париже, Берлине, в деревне Денисова Горка, где была и я, и где мы, т.е. наша семья и семья Айги, праздновали его 60 летие. Для меня это была особенно важная встреча. Там я, поддавшись уговорам отца, взяла у Айги интервью (оно было опубликовано в «Русской мысли», а также в «Вензи» и — в сокращенном варианте — в «Тыгоднике повшехном»). Мы с Геннадием Николаевичем отправили всех гулять, а сами остались дома. Не знаю, кто больше волновался: я, проводившая первое в жизни интервью, или Айги, который очень старался, чтобы у меня получилось. Мы беседовали о его корнях, о судьбе, о языке, о поэзии, о польских мотивах и о многом другом. Польский вариант назывался «Без Норвида я бы не выжил», русский — «Поэзия нужна как ветер».

По случаю шестидесятилетия Айги Чувашский государственный университет готовил международную научную конференцию. Мой отец, тогда уже тяжело больной, знал, что не сможет поехать. Он подсказал, кого пригласить из Польши из переводчиков, поклонников и в то же время знатоков поэзии его друга. Проблема состояла в том, что чуваши могли оплатить дорогу гостям лишь от Москвы. Будучи тогда заместителем директора Польского культурного центра в Москве, я устроила приглашенным в Чебоксары профессору Эдварду Бальцежану и Ежи Чеху встречи в нашем центре. Благодаря этому они смогли поехать потом на конференцию, на которую съехались «айгисты» со всего мира. Профессор Бальцежан описал наше путеществие в Чебоксары и Шаймурзино в «Айгиаде». Все это произошло в мае 1997-го г., а мой отец умер осенью 1996-го.

Последний раз я видела Геннадия Айги в Москве, в декабре 2005 года. Я надеялась обсудить с ним подробности его приезда на презентацию книги моего отца «Мои русские» — антологии его переводов русской поэзии. Однако за несколько дней до моего приезда Айги оказался в больнице. Мы с его женой Галей поехали его навестить. По дороге я узнала, что за болезнь приковала его к постели и поняла, что о приезде в Польшу уже не может быть речи. Геннадий Николаевич был в неплохом настроении, не вполне осознавал свое положение, строил планы на будущее. Восхищался прочитанными недавно в «Новой Польше», которую он высоко ценил, стихотворениями Петра Мицнера. Когда мы уходили, провожал нас, стоя в дверях больничной палаты. Потом мы еще раз разговаривали по телефону. Я позвонила уже из Варщавы сказать, что антология пошла в типографию. Айги это очень обрадовало. Тогда он уже знал диагноз. О своем состоянии говорил спокойно, не жаловался. Сказал, что старается брать пример с моего отца, который очень страдал, но умирал мужественно. К счастью, Геннадию Николаевичу не пришлось долго страдать. Он умер 21 февраля 2006 года.

После смерти моего отца многие, прощаясь с ним, писали о его необыкновенном умении дружить. Не знаю, унаследовала ли я это умение, но унаследовала многих из его друзей. Одним из них был Геннадий Айги.