ВСЕ, ЧТО Я ЧУТОЧКУ ЗНАЮ

Если бы я писал книгу о поэзии Ежи Фицовского, я разделил бы ее на две части. Часть первая — о языке, не столько как об автономном механизме, служащем сочинению словесных текстов, сколько как о живой системе знаков, которые по-новому организуют прошлое и настоящее и посредничают в разговоре прошлого с настоящим. Вторая часть — о времени. Впрочем, пришлось бы сразу заметить, что у Фицовского разделить категории времени и языка весьма непросто. Поэтому и мое деление было бы довольно условным.

Однако исходный пункт — вопросы языка, то есть «мастерства», ибо стих Ежи Фицовского оживляет и расширяет диапазон польской речи настолько, насколько это не удалось в современной поэзии, пожалуй, больше никому. Думаю, что в данной области стратегия Фицовского охватывает целый комплекс опознаваемых действий, в такой концентрации присущих только ему. В его стихе они выступают под именами всякого рода «заклятий», «заговоров», «демиургии», «экзорцизмов», «метаморфоз», «магии». Все они — и те, что больше относятся к языку, и те, где на первый план выступает проблема времени, — объединены тем, предупреждает Фицовский, что относятся к сфере волшебного, а волшебство плохо переносит объяснения (а стало быть — и компанию литературных критиков; надеюсь, последние оценят ту сдержанность, с которой я обращаю на них внимание). (...)

Тишина и молчание. Это по крайней мере столь же неотторжимые компоненты языка Фицовского, как и слова, а иногда даже более красноречивые. Они выстраивают свои молчаливые истории как бы рядом с «повествованием» — или по ту его сторону. Тишина и молчание постоянно сопутствуют речи, порой это «обратная сторона» слов («изнанка» речи), иногда они следуют за речью, как тень. Они столь интенсивны, что пробивают слова насквозь, перерастают словесный язык и вообще — начиная, скажем, с «Письма в картинках» — ведут столь активную жизнь, что становятся, быть может, самой внятной формой речи. Говорить при помощи слов — дело очевидное; о таком говорении и не говорится. Говорится о тишине и говорится тишиной. Существует много видов молчания и тишины, а их форма и суть зависят, разумеется, от того, какой речи они сопутствуют, кто и откуда эту речь ведет.

Молчание, когда оно активнее всего другого, ведет свою собственную жизнь в своих собственных жилищах: «сколько же моего молчания / живет в мертвых предметах». Встречаются целые области «артикулированного молчания», есть «тяжелое молчание рыб» и «упрямая тишина сети». В другом стихотворении — «Я в третьем лице» («Письмо в картинках») — «я» само «молчит моими устами», еще где-то у него есть «собственный язык / на котором оно молчит». Тишина, которая тоже бывает активна, умеет молчать по-всякому, иногда «молчит расточительно». Порой она столь всемогуща и труднопереносима, что приходится разрывать ее при помощи «знаков препинания» (то есть «слов»). Бывает и «мерная, неисчислимая тишина», и, быть может, ее представитель — тот «демон тишины», которым одержим субъект стихотворения «Экзорцизмы» (тоже из упомянутого сборника) — одержим словно затем, чтобы противостоять этому демону. Это лишь несколько ранних примеров.

В более поздних книгах молчание и тишина являются с разной частотой, однако их присутствие всегда выразительно. Можно было бы предположить, что язык Фицовского обозначит четкое различие между (иногда чрезмерно активным) действием «молчания» и (порой весьма интенсивным) состоянием «тишины»: часто «тишина» — категория бытия природы, молчание — действие людей. Но грань между ними стерта. Как стерта у Фицовского грань между миром природы и миром людей.

Терпеливый спутник тишины и молчания — слушание и слышание, или даже «предслышание» (так называется стихотворение из книги «Птица вне птицы»), предслышание, которое безошибочно улавливает смысл самой глубокой тишины; «самой глубокой» — также во времени. К «предслышанию» в свою очередь очень близко то, что называется «ослышаться», а это отсылает к возможности «проглядеть», «упустить из виду» (на чем и построено другое стихотворение из той же книги) и наконец — к концепту «обмолвки», объединяющему эту серию «префиксальных» действий.

Так все у Фицовского ветвится и разрастается, встречается и питается одно другим, задевает друг друга звучанием, образом и значением, рифмуется с тишиной. А если у этого языка такие законы, не вполне надежен и статус — назовем его семантическим — тех или иных участников слухо-смыслового взаимопроникновения: предслышания, «ослышания» и умолчания, «убожествления» и обожествления (а может, и идолопоклонства, кто знает), «бесности» и небесности, того, что проглядели и о чем обмолвились. Все здесь одно другому «уподоблено во взаимосозерцании» (как в посвященном Владиславу Хасёру стихотворении «Смерть единорога»)...

(Из послесловия к книге избранных стихотворений Ежи Фицовского

«Все, чего я не знаю». Сейны, «Пограничье», 1999)